Влада Багрянцева – Мурена (страница 21)

Их семья оставалась одной из пяти последних — сахтсы почти вымерли, пришедший из Песков мор уничтожил почти все небольшое поселение в Пещерах. Возможно, они бы смогли оправиться, если бы после мора с тех же Песков не явились невиданные ранее чудовища, драконы в человеческом обличии — они вырезали оставшихся в живых, повезло лишь Нико с Йоло, бывшим на охоте, Этри, подруге Йоло, и ее брату Йоланди, которые уходили ловить рыбу к ближайшей реке.

Отец умер от ран сразу, мать протянула до вечера.

— Настало ваше время искать свой путь, не держитесь за старое, — сказала она, крепко, до синяков, ухватив Йоло за руку. — Береги брата. Без тебя он не выживет.

Нико плакал, пока не наступил рассвет, и Йоло не стал вмешиваться в его скорбь, не позволяя этого себе — до поры, а утром решено было отправляться в Мирамису. Однако никто из них, слышавших о прекрасном городе, где каждому найдется место, не знал, что такое «Воробьиная вотчина» и почему она так зовется. Гораздо позже Йоло выяснил, почему: в холодных, населенных дикими тварями землях, не пела ни одна птица. Только трещали воробьи и каркали вороны, предупреждая о треснувшей в чаще ветке.

Запасы еды и сил были на исходе, когда их настигли дикари, громадные, выше здоровяка Нико в десяток раз, людоеды.

— Вот, кажется, и все, — хмыкнул Йоланди, нащупывая у бедра нож.

Йоло посмотрел на него с уважением — роста они были одного, оба худые до невозможного — кожа да кости и запавшие глаза, — однако сил и ловкости, а еще больше жажды жизни в том всегда было больше. Будто мало было, что Йоланди был красив, на него любили смотреть все, ведь в сумраке пещер, у костра, его лицо чудилось единственным гармоничным элементом среди углов камня и физиономий вырождающегося народа. Не зря имя его переводилось как «фиалка», и именно смазливое личико его и сгубило, когда их нашли маги. Йоло не помнил, как это произошло — у схвативших их дикарей начали кровоточить глаза и уши, а потом они со страшным ревом падали на землю и бились в судорогах. Это случилось сразу после того, как Нико откинула на угли костра лапища одного из них. А потом — вспышка ярости, тьма, красное, черное, красное, черное… Его собственная голова пульсировала, грозя лопнуть, и очнулся он только с приходом магов, что искали в Вотчине одичавших лошадей — здесь их, на лугах в сердце леса, паслись целые стада, они были выносливее обычных и чуяли опасность задолго до ее появления. Но к магам шли сами, те умели приманить и внушить доверие.

— Вот так находка! — присвистнул один из замотанных в плащ путников, заканчивая выводить ногтем символы на затылке Йоло. — Одаренный мальчик! Раскидал как щенков, почти кишки на дерево намотал.

— Повезло нам, что ослаблен выплеском, — пробубнил другой, вздергивая за шиворот Йоланди и всматриваясь в его запачканное сажей лицо. — Глянь-ка, что тут у нас! Ты девочка или мальчик?

Все дети, воспитанные в пещерах, были немногословны, потому Йоланди, извернувшись змеей, вцепился в ухо мага зубами.

— Мразь! — орал тот, пиная его, упавшего на землю. — Он мне мочку откусил!

— По лицу только не бей, такого можно и подороже сбагрить, — посоветовал один из ржущих его товарищей.

Этри, закрывшись руками, беззвучно плакала, когда Йоланди, потерявшего сознание, перебросили через седло. Ей самой, Нико и Йоло повезло меньше, до самой Мирамисы они шли пешком, скованные заклинанием подчинения, что не давало отступить от группы дальше чем на несколько шагов.

С момента наложения печати подчинения Йоло не произнес ни звука, потому его посчитали немым и он был благодарен за это, ведь тот выплеск, едва не прикончивший его самого, будто высосал из него все желание говорить и думать. В Мирамисе их продали — Йоланди купил какой-то богач из Гредагона, Этри увезла в качестве прислуги дама с окраин, а Нико и Йоло еще переходили из рук в руки, побывав сначала рабами на скотном дворе, затем в местной харчевне, а немного позже их перекупил заезжий господин, путешествующий с ярмаркой и рассудивший, что в глубинке, в тех же «Скворечниках», за них можно будет запросить втрое больше названной цены. За время пребывания в городе они привыкли к шуму, людям и грязи, царившей как на улицах, так и в головах людей. Нико несколько раз порывались лупить только потому, что он терпеливо снес бы любое наказание, не в силах ответить человеку более слабому, тем более женщине, и Йоло всякий раз заступался за него, по-звериному сверкая глазами из-под челки и угрожающе поднимая руки с отросшими ногтями. Их обоих не трогали — Йоло боялись древним, подсознательным страхом, хтоническим, как сама Нанайя.

Собственно потому их и перепродавали, пока им не повезло очутиться в доме герцога. То, что именно повезло, стало понятно сразу: прислуга здесь чувствовала себя свободно и сыто, наказания не практиковались, жалование платили щедро и без задержек. Даже к рабам, каким они стали с Нико, отнеслись без пренебрежения, работать заставляли, но не больше необходимого, а кормили от пуза и разрешали заниматься своими делами. Йоло чувствовал себя здесь спокойно, единственное, что беспокоило — появившаяся симпатия Нико к будущей жене герцога.

— Она как камнеломка, — вздохнул Нико, расплетая на ночь косу волнистых волос. — Помнишь цветочки на скалах?

Йоло, укладываясь в кровать, кивнул.

— Такая яркая вроде, смелая, а на самом деле очень ранимая, — Нико, поймав его укоряющий взгляд, потупился. — Я понимаю, что мне нельзя в нее влюбляться, но, кажется, я уже…

Йоло было жаль его, такого большого и робкого, чье доброе сердце было таким же чутким и отзывчивым.

Он раздумывал над тем, чем могло обернуться это чувство, протирая рамы портретов у лестницы, когда из вазы, едва не опрокинув ее, выбралась белая крыса. Йоло любил крыс, у него даже было несколько ручных, когда он жил в чулане харчевни. Он протянул руку, и крыса, понюхав его пальцы, взобралась по ней на плечо.

— Вот она где, негодница! — появляясь рядом, произнес шут. — Значит, с ней все в порядке, обыскался ее везде!

Это был странный человек, как и все шуты, которые казались либо откровенно сумасшедшими, либо ужасающе сообразительными, и иногда одно не отменяло другого. В нем Йоло ощущал что-то такое же древнее, как кровь своего рода, и ему казалось, что судьба недаром свела их пути. Мужчины Йоло не нравились, да и шут на него смотрел всегда с опасливым уважением, но когда они оказывались в непосредственной близости друг от друга, взгляды их спаивались, как железо в горниле. Шут смотрел с интересом, не понимая его, будто видел перед собой диковинного вымершего зверя.

— Ты ей нравишься, — сказал он, наблюдая, как крыса, цепляясь за одежду, деловито обнюхивает его волосы. — Пусть побудет у тебя — дела не ждут. Кстати, не видал ли ты леди Розу? Нет? Какое счастье! Она, надеюсь, от меня отстала, я не готов к такому уровню самопожертвования.

Подмигнув, он двинулся дальше, звеня бубенцами на концах треххвостого колпака. Писаным красавцем он не казался, но мужчины и тем более женщины находили его очаровательным — в ленивой кошачьей грации, в стройности ног, в подвижности лица и звонком хохоте было что-то притягательное. С ним было легко, он умел вызвать симпатию к себе у любого, потому Йоло, когда леди Роза, проходя мимо, спросила, не видел ли он шута, замотал головой.

***

Альбертино появился спустя пару дней после встречи у соседа, только в этот раз был выбрит налысо и носил пенсне. В доме герцога он поселился на правах дяди Весты, прибывшего на свадьбу, которого прежде считали пропавшим — Мурена только хмыкнул. Охраняя покой и благополучие будущих супругов, Альбертино показывался только на обедах-ужинах и обществом своим никого не утруждал, занимаясь делами поважнее. Ему даже удалось отыскать того, кто пытался герцога отравить — им оказался начальник стражи, подговоривший служанку, чтобы та заменила в спальне, где разместили Его Превосходительство, белье.

— Чего не сделаешь ради выгоды, — пожал плечами Альбертино, рассказывая Мурене подробности беседы с предателем.

Новая политика герцога, оставившая охрану без дохода в виде «дани» с магичек и продажных девиц, толкнула господина начальника на крайние меры, на которые был вынужден пойти и Альбертино.

— Это еще какие? — поинтересовался шут, но «дядюшка» Весты так выразительно поправил лацкан жакета, что в исходе встречи сомневаться не стоило — начальник стражи уже кормил рыб на дне канавы.

Он жил в особняке не меньше двух недель, когда лекарь сообщил, что леди Веста полностью здорова.

— Как же… А сыпь? — спросила она, закатывая рукав.

— Это от настоек, побочное действие. Смею вас поздравить со скорым замужеством и зачатием первенца!

Возможно, всем остальным это было не заметно, но Мурена на ее лице в этот миг прочитал тревогу, причину которой распознал только спустя пару дней, когда, забыв у фонтана жакет, вернулся за ним и сделался случайным свидетелем вполне логичной сцены: в темноте беседки на коленях ссутулившегося брата Йоло сидела леди Веста. И можно было подумать, что она упала на них случайным образом, споткнувшись, к примеру, если бы ее губы при этом не прижимались к его губам, а руки не обнимали мощную шею. Мурену они видеть не могли, а вот он их видел во всех подробностях, и понимал, что так жарко могут целоваться только очень влюбленные люди, считающие каждую встречу последней.