Влада Багрянцева – Мурена (страница 23)

— Ладно, — выговорившись, сказал Леон. — Выбора все равно нет.

У Освальда он пробыл недолго, даже меньше, чем Мурена, но именно это беспокоило больше всего.

— Что хотел? — спросил Мурена, встретив Леона у лестницы.

— Пожелал счастливой семейной жизни, — произнес тот растерянно. — И приказал подать ключи от подвала.

Мурена даже не стал спрашивать, зачем Освальду ключи от погреба, где хранились бутыли с вином и сыры. Это и так стало ясно, когда минуя оживленный зал, по боковому коридору протащили без сознания Нико. Леона перед этим увели знакомиться с придворными дамами, а Мурена, ожидавший подобного исхода, был внимательнее обычного, прислушиваясь и приглядываясь ко всему, что происходило. Обострившийся слух уловил тяжелый топот и лязг металла о металл, когда наручи стукались о наручи. Из разбитого носа натекло — Мурена, сунувшись в коридор, поморщился от тяжелого запаха пота и крови.

— А ну!.. — рявкнул на него один из охранников Его Величества, и он шагнул в темноту арки, уступая дорогу.

Когда дверь захлопнулась, Мурена обернулся и успел перехватить метнувшуюся было следом тщедушную фигуру.

— Нельзя сейчас! — произнес он, пытаясь удержать на месте рвущегося из рук Йоло. — До смерти его не забьют, а с тобой церемониться не станут, ты им… Да чтоб тебя!

Что-то будто толкнуло его в грудь, он откинулся назад, стукнулся о стену затылком до звезд в голове и едва не выпустил Йоло, который царапал его запястья.

— Угомонись, мелочь! — проворчал он, разворачивая его лицом к себе и крепче прежнего прижимая и не давая сдвинуться. — Ты тут ему больше поможешь, сам посуди!

Он говорил еще много и долго, пока Йоло не затих совсем и не шмыгнул носом куда-то в подмышку. В контраст этому застолье в зале набирало обороты — к столу явился Освальд и, судя по бычьему реву, которое он называл «пением», он успел не только поесть, но и выпить.

Кое-как спровадив Йоло в его комнату, Мурена тоже вошел в зал, обнаружил в углу, с бокалом свежесваренного грога Альбертино, прижался к нему плечом и зашипел на ухо:

— Что за жесты доброй воли? Решил похвастаться умением подделывать почерк? Так я это и раньше знал, зачем же было утруждаться?

— Освальд заподозрил тебя в двуличии, — Альбертино отхлебнул грога, кашлянул. — И ошибся — ты многоличен. Не сочти за комплимент. Если бы мнение о тебе не изменилось в ближайшие сроки, то и мне было бы не досчитаться пальцев — я ведь и за тобой должен был присматривать. Не в моих планах лишаться чего-то из-за чужой глупости. А так и ты, доносчик, обелился письмом, и я спокоен.

— Отгрызть бы тебе нос. — Мурена говорил спокойно, но чувствовал, как глубоко внутри клокочет бессильная ярость.

— Без носа я еще проживу. А вот ты без головы?

Леон всегда считал себя интровертом. Он и был им, но новая жизнь ставила его в условия, когда приходилось находиться как минимум с полусотней людей в одном помещении. Сейчас же, когда вокруг все орало, хихикало, кривлялось и чавкало, он чувствовал, будто умер и попал в ад.

— Мама! — воскликнул он, едва не споткнувшись о бросившегося под ноги бородатого карлика, который, взобравшись по колонне — все охнули восторженно — повис затем на кованых ножках светильника, плескавшего неверным бледным светом. Леона усадили по правую руку Короля, и он вздрагивал каждый раз, когда тот хмыкал или скрипел стулом, поворачиваясь к дочери, устроившейся слева.

— Ты чего смурна, дитя? — заметил Его Величество, поглаживая ее руку.

— Еще слаба после болезни, — вздохнула та, улыбаясь через силу.

— Это все романтические бредни, — проговорил тихо Его Величество, и Веста сглотнула, боясь шелохнуться. Его Величество, выдержав многозначительную паузу, крикнул: — Эй, шут! Повесели нас, спой!

— Чего желает Ваше Величество? — отозвался тот, бросающийся в шныряющих подле дамских юбок карликов мочеными яблоками.

— Спой нам о любви! — Освальд поднял кубок и все умолкли. — О том, как велика ее сила.

Мурена, поразмыслив, щелкнул пальцами, подзывая карлика и вручая ему две ложки, чтобы тот в такт постукивал ими о скамью.

— Баллада. О любви, — сказал он и затянул:

— Заплетали русы косы,

Обували ножки босы,

Надевали платье,

Зазывали сватью.

Выдавали королевну

Замуж за хорошего.

Но не сладостны напевы,

Коль тоскует брошенный.

Поведут ее с утра

На свиданье всем ветрам:

Обвенчают в храме

За семью полями.

Но не стать…

Замолчав, Мурена проводил взглядом выбежавшую из зала Весту.

— О, эти чувствительные девушки, особенно перед такими важными событиями, — хмыкнул Освальд. — Так что там дальше, шут?

Леон впервые за все время посмотрел на него прямо и поразился тому удовлетворению, с каким это было произнесено. Когда Освальд, отужинав, наконец отбыл ко сну, Леон вышел первым, отмечая про себя, что прикипел душой к этому дому, так хотелось разогнать всех и отправить вымотанных слуг спать. Но в зале еще оставались сидеть с вином и дамами незнакомые мужики в напудренных париках и слуг отпустить он не мог. С приездом Его Величества дом принадлежать ему перестал, и даже у дверей его покоев обнаружились двое молодцов из охраны Короля.

— Вы не ошиблись? — спросил Леон, рассчитывающий было поплакаться — и не только — в жилетку Мурене сегодняшней ночью.

— Приказ Его Величества — охранять вас, — услышал он в ответ и вошел в спальню.

Мурена, развлекающий гостей, должен был явиться к нему по мере возможности, но теперь-то уж Леону ничего не оставалось, как упасть на кровать и уставиться в стену. Полная приключений жизнь герцога заканчивалась давно грозящим пиздецом, и с этим ничего нельзя было сделать. Но Леон, как потенциальный дипломат, успел прикинуть пару вариантов развития событий с пользой для себя: если свадьбы избежать было нельзя, то можно было минимизировать вред последствий. К примеру, договориться с Вестой и составить брачный договор — если он вообще будет — на своих условиях. Выяснить, как можно обойти маячившую на горизонте деспотию Гредагона. В конце концов, можно просто сбежать — с таким, как Мурена, он точно не пропадет нигде.

Немного успокоив себя, Леон повертелся и уснул, а проснулся очень скоро оттого, что горячие ладони скользнули по бокам вниз, стягивая одеяло. Леон открыл было рот, но на губы лег палец, и Мурена, сидящий на его бедрах, замотал головой. Пахло от него дымом костра — видимо, успел потрепаться со слугами у конюшни.

Еще сонный, Леон зажмурился и схватился за его плечи, когда Мурена слез с него, чтобы сползти ниже. Язык деловито прошелся по шву мошонки, пощекотал головку, а потом тоже не полностью проснувшийся орган влажно обласкали со всех сторон. Очень некстати вспомнилось улыбка Мурены и его зубы, но Леону, тихо поскуливающему от растущего градуса возбуждения, уже было плевать на это. Он цеплялся за твердые плечи до синяков, выгибался, получая удовольствие каждый раз, когда член дергался под напряженным умелым языком, а потом, пялясь в черничную густую темноту, какой давно не встречал, шумно дышал в такт оглушающему биению чужого сердца. И проглотил все до капли, когда сам вобрал в рот чужую плоть. Вытер саднящие губы ладонью, поцеловал найденный на ощупь шрам у ключицы Мурены и отключился. После столь трудного дня разрядка была необходимой.

Мурена же, полежав еще некоторое время и прислушиваясь к спокойному дыханию спящего, погладил ёжик коротких рыжих волос, фыркнул, поднялся с неохотой, застегнул рубашку и двинулся к окну, через которое и попал в комнату. Плющ рос везде, поэтому ему не составило труда забраться и в башню, если это стало бы необходимо. Спящий Леон был развратен, притягателен и сыт, от его тела с бархатной кожей не хотелось отходить, тем более сейчас, ни на шаг, но нужно было посетить до утра еще одно место.

Ночной город встретил его привычной вонью, холодом и запахом тины, тянущимся с канав. У лавки Шу Мурена остановился, предчувствуя неладное, толкнул дверь и вошел — в пустое, затянутое паутиной, помещение. Точно здесь никогда никого не было.

— Брехливая сука! — произнес он. — Встречу — глаза высосу.

Теперь нужно было думать, как выбираться из всего этого самому.

15

В погребе было темно, сухо и тихо — почти уютно, если бы не холод и каменный пол, на котором сидел Нико, закованный в кандалы. Веста обманом, подкупом и угрозами проникшая к нему, сидела рядом, ощупывая его посиневшую до плеча руку. Нико, кутаясь в принесенное одеяло, смотрел на нее одним глазом, второй, хоть и прошло уже два дня с момента заточения, заплыл и пока открываться не спешил.

— Вас, надеюсь, не трогали? — спросил Нико, млея от этих деловитых ощупываний и поглаживаний.

— Кто меня тронет, — хмыкнула Веста с горечью. — Я пригрозила отцу, что покончу с собой, если тебя не выпустят. Он пообещал, что если я покончу с собой, то тебя похоронят рядом со мной. Сказал, лучше одна мертвая, но не опороченная дочь, чем живая, но шлюха.

— Вам не стоит так убиваться из-за меня, — пробормотал Нико, аккуратно снимая со своего локтя ее руку. — Если мне позволят, то после вашей свадьбы я хотел бы иногда видеть вас, только видеть, ничего более — я никогда не посягну на святость брачных уз. Мы сможем быть друзьями, правда?

Веста, поджав губы, тряхнула головой, и упругие, еще не просохшие после мытья кудри рассыпались по плечам. Болезнь приучила ее к регулярным омовениям и принятиям ванн, она уже не придерживалась этикета, рекомендовавшего мытье раз в несколько недель, и пахло от нее не забитым духами и пудрой телом, а чистой кожей и мылом. Многое изменилось с момента ее проживания в доме герцога: она быстро отвыкла от компании трещащих о ерунде подружек, пристрастилась к долгим прогулкам по окрестностям, что придало организму сил и бодрости, а с появлением Нико научилась видеть в подданных людей. С Вилли, с которым у нее и так в последние годы отношения не ладились по причине различия интересов и взглядов, она почти перестала делиться переживаниями, Лойд, привлекший ее неизвестно чем, оказался в итоге человеком будто из других земель — хорошим, но каким-то далеким, чужим, неласковым к ней. Безразличным. Случайная связь обернулась личной драмой, хотя поначалу она видела свое счастье с ним, с кучей детей и обустройством очага. И она бы отдала все свое внимание детям, если бы не знала, что ее саму могут любить ни за что — не за голубую кровь, не за влиятельное родство, не за красоту, не за то, что она прекрасная жена и мать, а просто так, потому что она существует. Странно, что этим человеком оказался здоровяк Нико, но Веста уже не задумывалась над причиной своих чувств — она жила моментом.