Влад Волков – Страшные истории. Том 2 (страница 5)
– Да прав твой этот писатель, братишка, – хмыкнул лесник с недовольным видом, – Вон, русалок задабривай, не задабривай, всё равно ж утопят. Нечисть не любит незваных гостей.
– Так в чём смысл? – не понимал я, – Что им нужно-то от нас? Зачем губить, топить, скот портить, что кикимора во дворе клочьями шерсть рвёт, как говорят. Зачем? Почему нельзя как-то раз и навсегда выяснить, что им нравится, что они любят, и зажить в мире и согласии? Хотят хлеба, дать хлеба. Хотят мёда, дать мёда. Что ж неймётся-то силе нечистой? Водяной, слышал, петуха себе чёрного требовал в подать. Под порог мельницы тоже чёрную курицу живьём закапывали какому-то духу…
– Да вот, потому что топить и вредить им куда интереснее. Характер такой, я бы сказал, – вздыхал мой спутник, – Что им не делай, а жить в ладу особо не норовят. Как кошка с собакой. Нечисть она… По природе своей чужда людям. Нет души у них, понимаешь? Неживые они. Просто духи. И вся наша мораль там, правила, нормы, законы – это всё им пустой звук. Кикимора та же гнев любит. Попакостить во дворе и что б потом визг-гам стоял, крик яростный, да с матерком. Леший страху любит нагнать. Питается отрицательными эмоциями. А вот русалки, брат, самое страшное. Они к себе пленят, на дно тянут и забавляются. Смеются так, как под водой ни одному живому созданию смеяться не можно, – с суровым взглядом остановился он.
– А другие пишут, мол, боится нечисть слов матерных. Иди, крестись, причитай, ругайся, и она не тронет, – возражал я, имея лишь скромные читательские познания в данной области.
Сталкивались ли мы с ним в детстве с чем-то мистическим здесь? Да нет, пожалуй. По ночам, когда журчание ручьёв вокруг слышно на околице деревни, может, и чудилось чего, а так – в лесу не блуждали, в реки не падали, девок манящих не глядели, да и возраст у нас был такой, когда водиться с девчонками б никто не из нас не подумал, вот ещё.
– Так потому и не тронет, – суровый вид Дмитрия опять поменялся на ехидную ухмылку, – Сколько эмоций с тебя несёт в такой момент? И страх, и самоуверенность, и гнев под ругань всякую. Покормил сущность и ступай себе с богом. Может, ей много и не надо. Тут уж кому как. Есть такие, кому сгубить людскую душу, как основной свой смысл исполнить.
– Читал, мол, если русалка девушку утопит, то сама может снова переродиться. Мол, утопленница её место в реке займёт, – проговорил я.
– А почему нет? Сколько вот, по-твоему, за века, за тысячи лет, в реках людей тонуло? Вот не сейчас, и не здесь, а в людных селениях в стародавние времена за всю их историю. Да переполнено уже б всё было призраками, упырями, водянтихами, разве нет? – вскидывал он свои тонкие каштановые брови, – Только переродиться и высвободиться многие хотят, то-то и топят сразу гурьбой, целой компанией. Оставшись ни с чем. Разве что дух умершего какое-то время попользовав так, как тебе знать не следует, – снова вернулся он к серьёзному тону, пока дорога петляла и мы чуть срезали, заодно спускаясь с оврагов и возвышенностей по ковру старых листьев и сухим костлявым веткам.
– Значит, выходит, людям смертным завидуют они, что у нас и тело и душа есть, – подытоживал, как бы я, чтобы потом в реферат сыну занести.
– Это сложного ума тема, братишка. Есть мир наш – явь, а есть навий мир, потусторонний, соседний. И те, кто его переступает, не всегда возвращается обратно. Дети заплутавшие, к примеру. Помнишь, как Настька Сытенко потерялась? – напоминал он, – Сколько шума было, с собаками приезжали, твой дед да мой отец ходили искать с другими дачниками. А потом нашлась дней через шесть что ли? Румяная, здоровая, не голодная, чёрт поймёт, где пропадала. Говорила, и собак она видела, боялась подойти. А те даже не почуяли её из нави! И спала, говорит, на какой-то тёплой траве полян, и ела ягоды… Ну да, нам с тобой горстей черники даже на полноценный обед наестся не хватало, а тут девчонка семилетка с неделю на ягодах, тоже мне… Это всё Лешак, небось, за ней приглядывал. Траву грел, еду посылал, думал себе взрастить кикимору или болотницу новую, да что-то не срослось. То ли пожалело сердце нечеловеческое, то ли она наотрез в болоте тонуть отказалась, пройдя по всем кочкам, словно все испытания преодолев, кто её знает? Мы с ней не особо-то дружили, так, в поле бегали, у костра картоху пекли, на ручье виделись с девчоночьими компаниями, мы-то с тобой, как братья, вечно вдвоём всюду лазали. Палки в руки, как мечи богатырские, как посохи кудесников-чародеев, и шатались вот по этой лесной тропе, да по западной, что к Бобково. Места грибные знали.
– Да уж, все лисички да опята наши были, – усмехался уже и я, пускаясь в приятные воспоминания, шагая по вечернему лесу, – А боровиков в ельниках и сосновых борах сколько находили!
– А помнишь, как доярку волки растерзали? – припомнил он вдруг огрубевшим мрачным тоном.
– Да уж, помню, – кивнул я, стерев свою улыбку, – Жалко её. Тоже, вроде, за ягодами пошла?
– Ага, нам потом сказали, в лес ни ногой, но никто даже не спрашивал, где мы шляемся, где гуляем с утра до вечера, что делаем. Все своими делами заняты, а у нас свои приключения. То яблони дикие выискивали… Да пока ты летом гостил, там зелёные одни яблоки, неспелые сплошняком. Это уж по осени поспевали.
– А я тогда уже в Пскове в школу ходил, – вздохнул я, вспоминая отнюдь не лучшее время детства в отличие от летних каникул.
– Но всегда эти яблоки надкусывал. Каждый год, словно чуда ждал, что они в августе поспеют, – веселился мой собеседник.
– И есть тут волки до сих пор? – спросил я опасливо, когда, в буреломе справа показалось какое-то движение теней, что меня весьма встревожило.
– Случается, – хмуро добавил Митька, и устало присел средь деревьев на пожухлую прошлогоднюю листву, на очередном холмистом спуске, тяжело дыша.
– Привал что ль? – опустился я на корточки, не желая пачкать джинсы, а ему-то в этом камуфляже, небось, и всё равно на подобное.
Скинул рюкзак, поставив возле себя, даже развязал его, заглянув на взятые с собой вещи да «гостинцы» местным духам – пересоленный чёрный хлеб, шаньгу с картофелем да бутыль настойки горького папоротника. Всё то, что должно было задобрить нечисть, если бы она тут и вправду обитала.
– А в полях и лесах уже не только мавки с русалками. Ползунов бледных голодных прибавилось, отовсюду повадились, повылезали. Одичавшие духи домовых без домов, банник без бани, овинник без двора… Когда деревни сносят, хозяйство разоряют, когда люди в город перебираются, побросав всё нажитое в деревнях, а те гниют, разрушаются или бедствием каким сносит. Что вампиры преображаются из простых мертвецов в уродливых склизких упырей, становясь стрыгами, утратив разум и черты человека. Так и другие духи, растеряв прежний облик, становятся озлобленными одичавшими существами – голыми, лысыми и белёсыми, худощавыми тварями со ртами без щёк и когтями, как грабли. Передвигаются на четвереньках да ползком, словно звери. Иногда в города да посёлки даже захаживают, сильно изголодавшись.
– Вот те раз! Те «рэйки» что ли, о которых только и пишут кругом, мол, засняли, сфотографировали? Бывшие домовые? Я вообще думал, выдумка молодёжи, которой заняться больше нечем, кроме как рожи страшные крипипастить…
– Всё, чем мог, тем помог, – заявлял он мне, подкашливая и ослабляя пуговицу воротника куртки под горлом, словно было тяжко дышать.
– Ты чего это? Митька, братан, тебе плохо? У меня тут и аптечка с собой есть, – закопошился я в рюкзаке, – И вода, запить таблетку. Давай, сейчас дам тебе что-нибудь.
Тем временем вокруг, почти со всех сторон, раздавались какие-то тревожные шорохи, в которых мне непременно слышалась мягкая, и всё же ощутимая, поступь звериных лап по шаркающим листьям, по хрустящим веткам, задевая игольчатый еловый лапник, чьи ветви потом бились и шуршали друг о дружку… Становилось как-то совсем уж не по себе.
– Время, Саш… Время… – был его ответ, и я заметил, что мы, срезав путь с лесной по этим оврагам, как-то заболтались и вышли незнамо куда.
Мне бы знать лес, как свои пять пальцев, но гуляли мы тут с ним лет до двенадцати, а потом, что я тут был, чаще по лесным дорогам для машин, вдоль ручьёв или вообще сидя у кого-то из нас по домам, за столом на дачных участках, болтая о жизни. А теперь, в сумерках, я уже даже не соображал в какой стороне дачи и куда отсюда деваться.
А к нам сквозь еловые рощи медленно начали выходить серые остервенелые волки. Худощавые, словно кожа плотно обхватывала звериный череп. Облезлые все, глаза свирепо горят, белые наточенные зубы зловеще скалятся. И, как назло, в рюкзаке ничего такого, чем защититься. Разве что курицей какой отвлечь. Врядли я успею тут в полутьме быстро открыть банку тушёнки, у которой нет кольца на крышке и надо «бурить» консервным ножом по-старинке.
– Митька, братан, да ты чего?! – дрожали мои губы, глядя на окружавшую нас стаю, – Да не говори мне только, что ты сам стал из всякой нежити, и как в страшной песне волков тут путниками подкармливаешь! Мы ж друзья! – пронизывала меня такая лютая дрожь, словно это последние мгновения моей жизни, проносившейся стремглав перед глазами в преддверии нападения лютых хищников.
– Время пришло, доставай свои гостинцы! – сказал он, хлопнув по спине меня так сильно, что я от испуга аж голову в свой рюкзак засунул, как трусливый страус, будто хотел туда залезть целиком.