Влад Волков – Маскарад (страница 27)

– Надо доказать им, что с вами Творец. Что боги благоволят вам. Церковь поставит своей целью воспеть власть самодержца до уровня наместника всех божеств, исполнителя воли их! Непокорные же будут уличены в вероотступничестве. Сделаем вам культ, возносящий права императора до небывалых высот! Будьте с прелатом, и он обеспечит вам наилучшую репутацию в подвластных клирикам городах. Молитвы, проповеди, церемонии, издание новых памфлетов, можно даже вашу статую поставить в соборе среди богов.

– Я не столь тщеславен, как мой младший брат, солнце с вами, – прервал его Лир. – Не забегайте совсем уж в какие-то дебри. Но ход мыслей мне нравится. Божественное происхождение императора не должно отныне оспариваться и вызывать каких-либо сомнений. Корнелиус, друг мой, снимите седьмую печать, – оглянулся он на дряхлого старика.

– Историческая справка… – проскрипел тот, задирая костлявый палец. – За эти тайны многие успели сложить головы, ваше величество…

– Слухи о происхождении Де Ронов и без того уже гуляют в народе, – напомнил Альберт. – Но учти, мальчик мой, если хочешь окончательно положить конец Империи «Гростерн», убедись, что выстроил достаточно прочный фундамент для Империи «Де Рон»! – со строгостью во взгляде и голосе заявил он самодержцу. – Иначе полетят новые головы зазря уже сложенных.

– Какой каламбур, обожаю нашего канцлера, – улыбалась Фелиция.

– Неминуем раскол, – предупредил императора генерал. – Кто-то примет это, а кто-то нет. Мы и так на пороге гражданской войны…

– Так чего нам терять? – развернулся к нему Лир де Рон. – Злые языки и вправду судачат порой, что Де Роны – не Гростерны. Доказательств у них нет, с трибуны о таком не трещат, боятся темницы. Но я стараюсь быть в курсе того, что творится в Империи.

– Сперва будут сказания о деяниях благих богов, – заявил Фондрак. – Богов Солнца! Сынов Творца! И один из них, Аполлон, если не ошибаюсь, до нас ведь тоже всякие слухи доходят, приходится одним из основателей вашего рода. Мы оставим все эти «пра-пра-пра…» и императора именовать будем «Внук Аполлона». Переиздадим сказания о героических похождениях, будем напоминать людям о зле и добре.

– А знаете, в чём вся разница? – проговорил самодержец. – Если человек по натуре добр, то доброта эта неиссякаема! Понимаете? – оглядел всех присутствующих император. – Он с радостью делится ею с близкими, с незнакомцами, кормит птиц, гладит животных, улыбается, от всей души желает каждому удачного дня, продуктивной работы, приятного отдыха, спокойного сна. Он полон энергии добра и источает её. Но не от этого не иссякает, не становится обессиленным или опустевшим. Он всегда преисполнен добра, которое льётся с него, как из фонтана.

– Это и нужно нести в народ, ваше величество, – кивнул Фондрак.

– Что же до злых людей, то даже самый скверный и всем недовольный ворчун постоянно источать зло не может, – заявил Лир де Рон. – Попробуйте в самый раздражённый миг кричать на всех и каждого, осыпая проклятьями. Долго вы так протянете? Зло нужно выпускать из себя. Если и есть в человеке зло, то оно накапливается, накапливается и выходит. Но что остаётся-то внутри после него? Пустота. Их ещё можно спасти, а её можно ещё чем-то заполнить. Мы будем карать неверных, но готовы всегда простить тех, кто одумается.

– Это на случай восстания и бунтовщиков? – уточнил рыжий судья Хашгаузен.

– Именно так, – взглянул на него император. – Мы не казним тех, кто пришёл с покаянием. Этот сюжет, о бунте, о ссоре и покорнейшем возвращении за прощением, тоже должен стать одной из продвигаемых всеми легенд. Поучительной и показательной историей. Невозможно существовать, без устали причиняя одно лишь зло. Оно не бьёт неиссякающим фонтаном вокруг. И после излитого зла такой человек сразу же ощутит себя уставшим и опустошённым. Зло не может быть вечным. Понимаете? Если оно победит – оно тут же умрёт. Без добра ему станет просто не с чем сражаться, нечему противостоять. Останется лишь одно зло, которое пожрёт само себя и исчезнет. Допустим, мир сгорит, вспыхнет, как спичка. А что потом? Ну, будет безжизненная выгоревшая планета. Где ж там зло? Уголь есть уголь. Или мор скосит всех живых, что тогда? Когда некому больше станет умирать. Где будет зло? В чём будет оно проявляться?

– Каждое разумное существо в изначальном своём проявлении есть добро, – закивал Фондрак. – Но оно тянется к познанию и легко сходит на неверный путь. Совершает ошибки, плутает, теряется, ищет ответы, и от того, кто и как сможет ему их дать, зависит уже, добрым или злым оно станет. Поиски нередко ведут к разочарованию и потерям себя, своих смыслов, к пересмотру идей и взглядов. И только если воспитать всех во едином сознании, каждый будет равнозначно счастлив и желать услужить друг другу, будет делиться добром.

– А что, без единых идей и взглядов со всеми делиться добром уже не судьба? – фыркнула Шанти, а на неё зашипели вокруг, цыкая с пальцем у губ, дабы не перебивала местного проповедника. – Вы ведь простите иноземной цыганке её недалёкость в вопросах вашей местной религии? – хлопая глазками, поглядела она на императора. – Хочу разобраться. Тянусь к познанию мира.

– Вот! Что это?! – с возмущением в голосе брезгливо император выхватил красивый томик в золотом узорчатом переплёте со столика подле окна, пролистав. – «Я, как зверь в ночи, чую твой запах и мечтаю войти в твою плоть…», – зачитал он оттуда. – Что за разврат? Что за пошлость? Вульгарные, развращающие и растляющие наш народ строки! «И схватить тебя рьяно в объятия…». И такое сейчас везде! В театрах, на развратных полотнах, в оргиях публичных домов! Где дух империи? Нравственность, честь и мужество, усердие и коллективный труд! Все эти поэты-развратники, оголтелые писатели гнут каждый во что горазд. Отец довёл поклонение самым разным богам до постоянного столкновения интересов и споров, кто важней, кто могущественней…

– Не должно божества быть для жителей важнее самого императора! Наместника высших сил, говоря их устами, совершая угодные им деяния. Воплощение главного бога! – заявил Фондрак.

– Вы, Леон, – двинулся монарх к лысому аристократу. – Вы же у нас общество поэтов содержите. И что я слышу на каждом углу? Одни заумные словечки, отчего даже столичный образованный люд косится на ваших выскочек да обливает помоями, чтобы заткнулись. Это так вы надеетесь воззвать к голосу разума? Что там эти двое орут?

– А? Из заумного… – занервничал Леон, сделав носом глубокий вдох близ поднесённого к лицу мешочка. – Так это же… Они вместо церкви пытаются свою лепту внести. Указать горожанам на распутный образ жизни. Стоят и нараспев стихами по очереди что-то в духе: «А из нашего окна – деградация видна!», «А из нашего окошка – запустение немножко».

– Вот что это вот? Зачем это вот? Вот зачем? – склонился к нему, будучи на голову выше ростом, монарх. – Они ж не понимают! Нет, ну как?! Как вы простому человеку объясните все вот эти свои научные термины! Как крестьянину растолковать «деградацию», Ингард?

– Деградацию? Как, ну… регресс же, декаденс, атрофию, вырождение, кризис… – перечислял с нарастающим ужасом в глазах Леон, глядя, как с каждым его словом лицо монарха становится всё мрачнее и мрачнее, а взгляд всё более и более укоризненным.

– Ох, солнце с вами… – шумно и недовольно выдохнув, распрямился Лир де Рон.

– … упадок, – всё перечислял Леон.

– Вот «упадок» – это уже лучше! – оживился монарх. – Это мне нравится. Уже гораздо понятнее и ближе простому народу!

– Да, но это не рифмуется ни с «окна» ни с «окошка»… – осторожно возразил, поднимая руку, Леон.

– Дай вам всем мозгов немножко… – покачал головой император, вновь зашагав по ковру в направлении трона. – Думайте, Ингард, думайте! Народ сейчас надо сплочать!

– Эм… «сплачивать», ваше величество, – вежливо своим старческим голосом поправил его дряхлый Когнаций.

– Счастье в единстве, когда все стоят заодно. В общности целей, стремлений и взглядов. Когда все верят в одно и то же. Не просто верят, а знают, что это так. Ибо знающему уже не нужны споры, сомнения и доказательства, не нужна вера, уже не надо её испытывать и проверять немыслимые догадки, – спокойным и уверенным тоном, чуть раскачиваясь взад и вперёд, словно в трансе, заявил священник. – Знание есть вещь уже данная, доказанная, неоспоримая. И на нём, как на опорном фундаменте, всё и строится.

– Ну, знаете ли, знание, что мох растёт с северной стороны, и знание, как на корячках стоит лоб расшибать при молитве, – совершенно разные «знания». И что-либо точно знать – это одно, а свято и до фанатичности верить в то, что ты что-то знаешь, – совсем другое. Особенно когда на то нет никаких доказательств! – возмутилась, снова обернувшись к представителю Клира, цыганка.

– О каких вообще доказательствах может идти речь, если они вокруг? – развёл Фондрак руками на заполненный солнечным светом зал. – Само наше с вами существование уже доказывает любовь творца. Бьющая молния доказывает его гнев.

– Зачем же тогда он здесь? – кивнула цыганка на рыжего старца.

– Кто? Судья? – изумлённый священник перевёл взгляд на Хашгаузена.

– Да-да! – ответила Шанти. – Если молния – гнев Творца, то ему ж виднее, кого карать надо и в кого ей бить? Давайте сожжём все судебники, отменим законы, пусть Творец впредь молниями поражает всех неугодных. Только вот, по моим наблюдениям, молнии бьют то в скалу, то в дерево, то в песок. Ни дать, ни взять! Вероятно, чем-то нашкодило то самое дерево. Оскорбительно шелестело листвой в адрес белок. Или что? Творцу не судьба попасть куда следует? Может, он вообще-то старается, да постоянно вместо воров и предателей попадает куда-нибудь мимо?