Влад Шустов – Священный сосуд (страница 2)

— А спорим, сегодня на ужин рис.

— Нее-ет, я думаю, суп, — ответил Тензин, и они вместе вошли в трапезную.

Пахло варёным рисом.

— Я же говорил — рис, — сказал Еше.

— Откуда ты всё знаешь? — произнёс Тензин.

И они разошлись по своим местам.

После ужина на улице начался диспут, в котором проверялись знания, усвоенные за сегодняшний день учения, и понимание их сути. Это было весело. Спрашивающий отступал на шаг, заносил правую руку и обрушивал ладонь на ладонь — хлопок, отсекающий неправду, — и вопрос прилетал в тебя вместе со звуком. Еше нравилось, как его друзья по монашеству проверяли его, задавая разные вопросы, на которые он тут же отвечал, даже не задумываясь, от того что логика всегда была впереди него, как интуиция, которая его никогда не подводила.

По завершении диспута главный настоятель монастыря лама Лодрё собрал всех, чтобы сообщить, что завтра будет особый диспут, особые дебаты, и он сам будет присутствовать на них и задавать вопросы. Это не был экзамен. Это был диспут правды, в котором высказывались все сомнения, всё недоверие, все идеи и всё понимание — строго под своим углом зрения, не беря в расчёт учение. Открытый разговор подразумевал открытие души и проявление своей честности, в которой был целый необъятный мир, который следовало исследовать.

Еше нравился такой диспут, и в этот вечер он ложился спать с предвкушением завтрашнего дня. Тензин проводил его в комнату и расправил ему постель.

— Давай спать, Еше.

— Не-ет, пожалуйста. Можно один вопрос? — Еше сложил ладони, умоляя, и посмотрел такими глазами, которым нельзя было отказать.

— Конечно.

Тензин присел рядом с ним на кровать и укрыл его одеялом. Он был ему и отцом, и матерью, и старшим братом, и всей его семьёй в одном человеке, которого он сильно любил.

— Тензин, получается, что мы — огромный макромир для наших внутренних обитателей?

— Ты о ком, Еше?

— О бактериях.

— А-а. Ну конечно.

— Мы для них не просто их огромный мир, вселенная. Мы ещё и передвижной мир, и транспорт их передвижения. Мы их бесконечный космос, в котором они проживают всю свою жизнь. И поэтому мы для них практически Всевышний Бхагаван.

— Да, именно так. Только они не знают, просветлённый ты бодхисаттва или нет. А если нет — ты ставишь их жизнь и само их существование под угрозу, а они на тебя рассчитывают. Так что ты должен отвечать их требованиям и быть для них священным сосудом. Тебе это понятно?

— Да, Тензин. Я позабочусь о них, я тебе обещаю.

Тензин помолчал.

— Запомни одно. Сосуд не решает, что в него нальют. — Он поправил одеяло. — Спроси себя как-нибудь: а кто держит сосуд?

— Спокойной ночи.

После этих слов Тензин поднялся, потушил свечу в спальне и уже хотел выйти, как услышал тихое:

— Я люблю тебя.

— И я тебя, Еше.

После этих слов он вышел из спальни и закрыл за собой дверь.

За окном холодало. Снизу, от Боднатха, поднимался ровный гул — сотни голосов, читающих мантру, слипшиеся в один длинный звук, будто холм сам себе что-то тихо повторял на ночь.

Еше не мог заснуть, хотя и хотел, чтобы завтрашний день наступил как можно быстрее. Он размышлял о сказанном и представлял себе в своём воображении этот крохотный мир бактерий, в котором присутствовали разные колонии и которые между собой враждовали в его организме. Он вставал между ними и пытался их помирить. Но они продолжали завоёвывать друг друга и тем самым провозглашали свои территории неприкосновенными и завоёванными, при этом в битве умирали десятки тысяч воинов и простых мирных бактерий, которым просто не повезло, так как оказались не в то время и не в том месте. Это была карма, которой было объяснение, но которого Еше пока не находил.

Он видел, как много разных колоний развивались по-разному: некоторые были мирные, а некоторые агрессивные, и они напоминали ему монахов их монастыря. Были и светлые воины Шаолиня — о них по вечерам шёпотом рассказывали в спальне старшие мальчики, — и просто мирные граждане, бактерии, которые переживали о своём потомстве и своём мирном сосуществовании. Но не все кланы были одинаковыми: были и те, кто напоминал захватчиков и пожирателей. Они вечно отвоёвывали территории и создавали опухоли и разные болячки, и от них страдал весь организм в целом. Но такова была их природа, которую Еше не мог победить. Он делал всё, что мог, но они его не слушали и грызли его со всех сторон, как паразиты, которым больше ничего другого и не нужно было.

Он знал, что должен быть выход и что злиться на них нельзя, потому что злость подразумевала не любовь, а он хотел донести до них именно любовь — любовь своего сердца и своей души.

Еше кашлял ночью, и его простуда говорила ему о том, что он ещё не контролирует своё тело и не может дать мира своему внутреннему миру, который от этого страдал. Это была тяжёлая работа, но Еше гармонизировал его своей стойкостью духа, спокойствием и непоколебимостью. Он понимал, что только тогда, когда он достигнет состояния просветления, его воля наведёт порядок в его внутреннем мире и все бактерии, и все колонии наконец обретут покой и нирвану.

Еше видел тех бактерий, которые, достигнув своего просветления, покидали его организм: они вызывали раздражение, поднимались в нос, собирались в слизистой его соплей и ждали, когда их высморкают, чтобы продолжить своё путешествие в иной среде, в новом своём существовании. Еше видел своих бессмертных бактерий, которые никогда не умирали, а из одной формы переходили в другую — на протяжении всего существования жизни на земле, от самого её зарождения и до того дня, когда они поселились в нём.

Постепенно, сам того не замечая, погружаясь в своё воображение, Еше уснул. И этой ночью ему снилось продолжение того сна, который он видел в саду под деревом.

В этот раз метеорит, ударившись о землю, вызвал огромное землетрясение, которое сместило ось вращения земли, придав ей особое вращение, какого у неё раньше не было. От такого сильного удара метеорит раскололся пополам, тем самым подняв огромную гигантскую волну до самого неба, которая обошла всю землю несколько раз; волны сходились, бились друг о друга и постепенно успокаивались.

От такого мощного удара некоторые подводные несущие пласты земли треснули и начали расходиться в разные стороны, тем самым образуя новые материки. Единая молодая суша перестала быть единой, и наступала новая эпоха. Земля устояла после такого сильного удара, и то, что она оказалась сильнее этого метеорита, решило её судьбу.

Под водой расколовшийся пополам метеорит оказался полым, и внутри него пребывало нечто, что миллионы лет находилось в состоянии анабиоза. То, что дремало внутри столько лет, уже пробуждалось. Это была та форма жизни, которая вскоре заполнит всю землю и даст ей первые признаки жизни.

Четыре миллиарда лет они будут привыкать и адаптироваться к своей новой среде обитания, которую изучат и изменят под себя: их неземной разум знал, как приспособиться к среде, изучив её и подчинив своей сложной форме жизни.

В своём сне Еше видел, как они меняли мир, как эволюционировали и порождали всё новые и новые формы жизни, более сложные, чем они сами. Да, они эволюционировали до своего совершенного биологического состояния, практически до своего бессмертия. Это были те самые бактерии, благодаря которым мир преображался. Уже через два миллиарда лет они вывели новое царство, благодаря которому жизнь перешла на сушу и стал появляться кислород — тот самый, что так будет нужен человеку, до появления которого оставалось ещё около двух миллиардов лет.

Еше наблюдал во сне всю эволюцию буквально как на быстрой перемотке: годы, столетия, эпохи проматывались, как ускоренная плёнка. Точно так же пролетала и ночь.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Малое утреннее чудо

В это утро Еше проснулся сам, ровно за полчаса до подъёма. Свои внутренние часы он настроил до такой степени, что они срабатывали как самые точные швейцарские. Еше хотел первым встретить солнце — у него был такой обычай перед занятиями. Он встречал солнце в саду, у фонтана, а провожал из окна своего класса, до последнего лучика, пока оно полностью не заходило за горы.

С марта по сентябрь рассвет можно было застать ещё до подъёма, и у Еше было там своё особое место — в Верхнем саду, у дорожки для медитаций, на тропе вдоль восточного склона холма, среди деревьев и молитвенных барабанов. Оттуда было видно, как восходящее солнце рассеивает утренний туман над рисовыми полями и посёлками у подножия. Зимой солнце вставало позже, когда они уже начинали утренние молитвы, и первые лучи доставались одной только крыше главного храма. Зато в очень ясную зимнюю погоду с той же тропы можно было увидеть не только диск солнца, но и розовеющие снежные пики Гималайского хребта на горизонте.

Еше придавал этому событию особое значение. Тяга его была необъяснима и по-детски наивна: ему казалось, что, уловив первый луч, он первым здоровается с пробуждающейся Жизнью, несущей гармонию всему живому. Он считал это особым даром — встретить самое могущественное Божество, чья жизненная сила своим покровом заливает всех. Эта ощутимая Жизнь давала мальчику присутствие Бога на протяжении всего длинного дня и пребывание в его духе, от которого Еше просветлялся с каждым днём всё больше.