Влад Шустов – Священный сосуд (страница 3)

Он был кристально чист, как и сам этот свет; они чувствовали друг друга, отдавая тепло, заботу и любовь, которая присутствовала в этом блаженном свете и которая проходила его сердце, как живую дышащую мембрану, из которой он состоял и которая резонировала со всем живым вокруг. В момент восхода Еше сидел в позе лотоса и проникался жизненной силой целиком, и сам замечал, как становится чем-то необъятным и неописуемым. Он становился всем и всё мог чувствовать; ему казалось, что он превращается в живой пульсирующий нерв мироздания, вплетённый в его ткань и плоть.

И ему представлялось, что вся флора его микробиоты, весь его внутренний мир тоже застывает в изумлении и трепете перед тем чувством, которое расходилось в этот миг по всему его телу незримыми вибрациями. Это был тот язык, который понимали все бактерии и всё живое без слов. Он называл его языком сердца — языком, которому понятно и доступно всё и которому не было преград, как не было их и между его внутренним и внешним миром, между которыми пребывала необыкновенная гармония, а возможно, и сама Нирвана.

Еше считал это чистой магией. От такого состояния единства со всем сущим он заполнялся колоссальной жизненной энергией, которая воодушевляла его душу и пробуждала такое воображение, от которого ему становилось просто прекрасно. Он был естественно счастлив. В солнечных лучах он видел, как вся любовь вселенной пропитывает каждый живой атом до самого основания этой субстанцией жизни, в которой всем уютно и тепло. Еше хотел стать тем же солнцем для своих внутренних обитателей, с которыми он дружил и находил общий язык.

Животные, обитавшие поблизости от монастыря, чувствовали это и стягивались к нему. От него шло какое-то особое тепло и понимание, к которому им хотелось притронуться. Из-за кустов показались те, кого подкармливали монастырские мальчишки: бурундуки и белки, собаки и кошки, даже лисицы; ящерицы, привыкшие греться на прогретых солнцем камнях у основания ступ; в небе стали кружить птицы, а крупные бабочки садились на него со всех сторон. Это было чудное зрелище, которое иногда с ним происходило: выходя из медитации, он открывал глаза и видел вокруг себя этих животных, которые его совершенно не боялись. Он гладил их, и они ласкались к нему. Еше чувствовал их и даже понимал.

Так было и теперь. К нему подбежала его прирученная маленькая обезьянка — лучший друг, прибегавшая специально с соседних холмов и рощ, чтобы побыть рядом. Она прыгала по ветвям и крышам монастыря и всегда спускалась, когда он прогуливался по саду, а иногда заглядывала к ним в класс, вспрыгивая на подоконник открытого окна. Все знали, что это друг Еше, и улыбались: она уходила только тогда, когда Еше с ней поговорит. После этого она тут же убегала, а Еше, как обычно, махал ей вслед. Он называл её Гьокпо — «быстрый», — потому что она была стремительной и шустрой. Это был тот посланник, который неожиданно прибегает и приносит весть.

В этот раз она подбежала и присела рядом. Еше погладил её и вытащил из кармана немного риса, который не доел за ужином. Он всегда думал о ней и заботился как о самом верном друге. Еше оглянулся, увидел, как всегда, целую компанию животных и птиц вокруг, улыбнулся им и снова закрыл глаза.

Он сидел на земле перед встающим солнцем и глубоко дышал, и каждый вдох и выдох были как целые циклы жизни, в которых с каждой секундой зарождались и умирали целые цивилизации. Проходящий ветерок, казалось, проходил его насквозь беспрепятственно: он был с ним единым целым, как и со всем, что его окружало.

Внезапно Еше почувствовал за спиной чьё-то дыхание.

В это утро по саду прогуливался и настоятель монастыря, и его заворожило то, что он увидел. Вокруг мальчика сияла аура; она вибрировала от каждого порыва ветра, и казалось, что солнечные лучи, проходя сквозь мальчика, преображаются в нём и, как от самого чистого кристалла, отражаются в разные стороны, образуя вокруг него свет, у которого грелись животные и птицы.

Лама Лодрё никогда прежде такого не видел. Это не было эффектом погоды — это был эффект внутренней природы мальчишки, который и не думал прекращать медитацию: ему в ней было так хорошо, что это чувствовалось на расстоянии. Лама стоял неподвижно, стараясь его не прервать. Это было самым настоящим преображением, а возможно, и просветлением духа. Это было природным чудом, и животные это чувствовали. Лама понимал, что о таком редком и явном феномене нужно доложить.

Еше обернулся, увидел настоятеля, поднялся на ноги и поклонился учителю.

— Я тебе помешал? — тихо и спокойно спросил лама Лодрё.

— Нет. Вы стояли очень тихо. Но ваше тёплое дыхание ощущалось — оно мне не мешало.

Лама удивился: он находился в нескольких метрах от мальчика, куда его дыхание дойти не могло, тем более что ветер дул как раз на него, через мальчишку.

— Чудесное утро, Еше, не так ли? — сказал учитель, подойдя ближе, и тоже стал смотреть на солнце, которое уже поднялось из-за горизонта и медленно взбиралось в небо.

— Как и все другие дни, учитель.

Еше поглядел вдаль, где раскрывалась прекрасная картина местности с её горными вершинами, и после недолгой, выдержанной паузы добавил:

— Только это утро ещё более особенное. Каждое утро, каждый день, каждое мгновение, каждый вздох — это бесценный дар Самой Жизни нам, который мы не всегда можем достойно оценить. Мы не ценим это прекрасное и дивное мгновение, которого уже не будет никогда. Мы проживаем жизнь, но проходим мимо неё, не замечая самого Божественного и чудного. А это нужно вдыхать всем сердцем, учитель.

— Ты прав, Еше. Ты мыслишь как взрослый монах. Мы обесценили жизнь, хотя она прекрасна в каждом своём моменте, которого мы уже не замечаем в суете и быту. А это именно то, что связывает нас с сердцем и дыханием Будды и всей жизни в целом. Весь космос заполнен этим дыханием, которое нам ещё предстоит познать, осознав всю красоту сердца Жизни. Для этого ты должен быть самой чуткой антенной, живым и трепещущим нервом, который движется за солнцем, как растения протягивают свои листья, будто руки, его свету. То, что делаешь ты. Нужно ощущать прану в каждом атоме — ощущать сердцем, тем органом, который вибрирует в такт со вселенной.

— Да, учитель.

— Ну ладно, пойдём. Ты же наверняка не успел убрать свою комнату? Ты же знаешь: где обитает чистота, там обитает и чистый дух. В грязный сосуд текут грязные воды.

— Да, учитель, я ещё успею, — произнёс Еше в спешке, поклонился и попытался поскорее отправиться в свою комнату.

— Ну давай, беги, — с улыбкой и гордостью за малыша сказал лама. — До утренней молитвы успеваешь. Пуджа ждать не будет.

После этих слов Еше поклонился учителю и побежал к себе. Зрелище было удивительное: за ним, как за магнитом, тут же направились все животные, что его окружали, — будто он был весь намазан мёдом, на который слетаются сладкоежки. Редко когда в монастыре происходило что-то чудное, но там, где был Еше, всегда обитало какое-нибудь маленькое и дивное чудо.

Даже на том месте, где он только что сидел, не помялась трава. Лама наклонился и потрогал её рукой. На траве была роса.

Он выпрямился и долго смотрел вслед убегающему мальчишке и его обезьянке, которая преследовала его повсюду.

К утренней общей молитве Еше, как всегда, успел.

Для молодого монаха это был особый день: вечером предстояли особые дебаты, которые Еше очень любил. Это был последний учебный день недели — завтра наступал день отдыха, полнолуние. А ещё Тензин по секрету сказал ему, что в обед приготовлен сюрприз: в два часа им покажут мультфильм Хаяо Миядзаки, — а такое событие пропустить было просто нельзя.

Еше больше всего на свете любил анимацию: она напоминала ему его собственное воображение, только облечённое в красивую и понятную форму. В его внутреннем дивном мире всегда жила анимация, форму которой понимал только он. И это не было особым складом ума — просто весь мир оживал сам по себе; живым было всё, в чём он обитал и что с ним сталкивалось. Всё это шло из его любящего сердца: он ощущал, как в груди возгорается пламя энергии жизни, преображающее всё, что он видит. Еше это ощущал и был рад, что всё именно так, как он видит. Он хотел любить ещё и ещё больше, хотел, чтобы его сердце объяло всю землю и все сердца, чтобы каждый смог ощутить то, что было у него в груди. И это было прекрасно.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Дебаты с учителями

Мультфильм показали сразу после обеда, в классе, на старом проекторе. Еше просидел весь сеанс не шевелясь. Там девочка разговаривала с духами леса, и лес отвечал ей, и в том мире это никого не удивляло. Значит, где-то далеко, за морями, взрослый человек видел мир так же, как видел его он. Еше вышел из класса молча и до самого вечера был тихим.

Он уже долго сидел в саду и смотрел, как заходит солнце. Он ждал дебатов. Внизу было слышно и видно, как во дворе монастыря монахи играли в разные детские игры, но присоединяться к ним он не хотел: игры были весёлым занятием, но сегодня Еше был настроен иначе, ему хотелось спокойствия.

Одной рукой он гладил обезьянку, которая то и дело лазила по нему и тоже хотела играть. Еше смотрел на неё и не знал, есть ли у неё мама и папа или она осталась совсем одна. Уж больно они привязались друг к другу; эта взаимность чувствовалась, потому что в ней была та самая любовь и забота.