Влад Шустов – Священный сосуд (страница 1)
Влад Шустов
Священный сосуд
СВЯЩЕННЫЙ СОСУД
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Монах Еше
Во времена первичного океана, когда матушка-земля только-только зарождалась, была ещё совсем молода и пребывала в своём младенчестве, когда не было на ней ещё и зачатков жизни, за миллиарды лет до появления кислорода, — на ней были одни только бурлящие вулканические извержения, выбрасывавшие из жарких недр раскалённую массу на поверхность. И в это самое время к земле приближалось нечто огромное с дальних краёв бескрайнего космоса. Это был метеорит, несущийся на чудовищной скорости прямо на неё, и столкновение его с землёй было просто неизбежным, и, по всей вероятности, оно было не случайным, а роковым.
Когда метеорит со всей силой ударился о землю, в момент удара и колоссального взрыва от столкновения спящий в саду маленький монах Еше резко проснулся. Ему показалось, что метеорит врезался в него самого: ведь в тот самый момент он был там и наблюдал всё своими глазами.
Такого настоящего, осязаемого сна ему не снилось уже очень давно. Такие сны были редкими, но незабываемыми своей реалистичной силой. Еше проснулся весь в поту, сердце его рвалось наружу. У него до сих пор стоял в глазах тот метеорит, который ударился со всей силы о землю и сместил её с орбиты, и было колоссальное землетрясение, потрясшее всё до основания. Проснувшись, он ещё некоторое время видел это воочию, и так сильно, что на теле можно было заметить, как шевелятся волосы.
Постепенно он стал возвращаться сознанием, понимая, где находится. Оглянувшись по сторонам, он увидел, что сидит на том же самом месте, где и заснул. Пахло разогретой пылью и мокрым камнем. Где-то за стеной кто-то ронял медные чашки, и звук падал вниз по холму — ленивый, будничный, ничем не похожий на грохот из сна.
Это были территории его монастыря, его любимый сад, где сбоку от священной ступы росло небольшое вечнозелёное священное дерево чампака с крупными белыми цветами. Оно было вдвое выше его роста и давало узкую, но верную тень, и под ним он частенько укрывался от всех, когда заканчивались занятия и оставалось немного свободного времени. Это было его место отдыха и размышлений, место, где ему никто не мешал и не прерывал и где можно было спокойно, в одиночестве, рассуждать и мечтать.
Еше был мальчиком уединённым и предпочитал предаваться собственным мечтаниям и воображению, а не играм со сверстниками. Ему было всего лишь десять лет, и он уже четыре года находился в монастыре. В шесть лет его забрали у родителей, так как в нём было нечто, чего никто объяснить не мог: он был слишком разумным мальчишкой для того села, где родился, и это было заметно. В нём было нечто, чему наставники не находили названия, и никто из них не решался произнести вслух то, о чём все думали.
Имя ему дали здесь. Еше — мудрость: не та, которую накапливают, а та, которая уже есть и только ждёт, когда её вспомнят. Настоятель произнёс это имя один раз, тихо, и больше к нему не возвращался. Но мальчик запомнил, как в тот день на него посмотрели старшие монахи: так смотрят не на ребёнка, а на письмо, которое ещё не распечатали.
Его медитации всегда были самыми сосредоточенными, он предавался им с полной ответственностью и усердием, что было редкостью. И было видно, что делает он это естественно и с глубоким опытом, которому могли позавидовать сами ламы. А ещё все удивлялись его воображению: он постоянно пребывал в своих мечтаниях, воображая какой-то свой необычный, дивный и чудный мир, который захватывал его полностью и из которого выйти было порой очень трудно.
Именно поэтому в монастыре младших всегда закрепляли за старшими, которые следили за их учёбой, здоровьем и дисциплиной. Это было правильно: такие монахи-наставники становились детям старшими братьями и заменяли им семью. К Еше приставили наставником старшего послушника Тензина. Он был гораздо старше Еше, но из тех же мест, где тот родился, и они быстро подружились.
Тензин был высоким и ответственным, его уважали и старшие, и младшие, потому что учёба давалась ему очень легко, а памяти его можно было просто позавидовать: он заучивал тексты наизусть, прочитав их раз или два. И ему это нравилось. Он постоянно сидел в библиотеке монастыря и изучал все древние манускрипты, а заодно и учебники по современной науке и новым разработкам. Он очень хотел хоть раз поговорить с искусственным интеллектом и заглянуть в необъятные просторы великого океана интернета. Но это было запрещено. Поэтому оставалось то, что было в открытом доступе в монастырской библиотеке, — а это он знал уже практически наизусть.
Их монастырь Копан был тибетским буддийским монастырём школы Гелуг, основанным в 1969 году ламами Тубтеном Еше и Сопой Ринпоче на холме возле ступы Боднатх, на окраине Катманду, в Непале. Но сами они, и Еше, и Тензин, были из одних мест — с той стороны хребта, где деревни лепятся к склону, где мужчины уходят вниз, в долину, на тяжёлую работу и куда почта идёт неделями.
Тензин уже принял тридцать шесть обетов послушника-гецула, и жизнь его теперь была расчерчена наперёд — как расчерчена дорога, с которой ещё можно сойти, но с которой не сходят. А Еше выбор ещё только предстоял. Он принял начальные обеты, рабджунг: не чинить вреда живым существам, не воровать, не лгать, не употреблять одурманивающих веществ и соблюдать целомудрие. Эти обеты были для него естественны, так как он был тем простым добродушным ребёнком, которому всё это и не было нужно.
И он не знал, как дальше сложится его жизнь, потому что по достижении совершеннолетия, к двадцати годам, он должен был решать сам: принять ли полные обеты на всю жизнь и стать монахом, как все, или вернуться к светской жизни, к своему отцу.
Мать Еше умерла через несколько месяцев после того, как его забрали в монастырь, не выдержав разлуки со своим единственным сыном. Об этом ему сообщил отец, написав в монастырь письмо, которое прочитал ему наставник Тензин в присутствии ламы Лодрё.
Письмо было написано чужой рукой. Внизу, отдельно, стояла кривая подпись отца — три знака, съехавшие вниз, будто рука, державшая перо, торопилась поскорее его отдать. Староста писал под диктовку, объяснил тогда Тензин. Еше кивнул. Он был мал, но уже умел не задавать тех вопросов, ответы на которые причинят боль тому, кого спрашиваешь.
Эта новость подкосила мальчишку. Ему только исполнилось семь лет, он был очень чувствителен, и в ночь смерти матери он и сам почувствовал это на расстоянии, и боль, что сжимала его сердце, колола своими спицами то с одной стороны, то с другой. Но Еше был силён, и наставники это видели и делали всё возможное, чтобы эта боль прошла как можно без травм для его души и психики. Тензин был всегда рядом. И в этот раз тоже.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Метеорит
Ещё отходя от сна, Еше попытался быстро себя успокоить: он умел это делать своими отшлифованными практиками медитации. Присев в позу лотоса, он закрыл глаза и дал сну и его впечатлениям уйти самим по себе, не цепляясь ни за них, ни за мысли. Успокоив себя в моменте, Еше опять погрузился в себя и просидел так ещё некоторое время под деревцем, в его узкой тени, закрывавшей его от солнца.
Вдруг он почувствовал перед собой чьё-то присутствие и плавно открыл глаза. Перед ним стоял его друг и старший наставник, послушник Тензин.
Тензин присел рядом, посмотрел на Еше и увидел, что тот хочет ему что-то сказать.
— Ты хочешь о чём-то спросить? — сказал Тензин.
— Да. Мы не можем причинить вред животным. Мы пьём через сеточку, чтобы случайно не проглотить кого-нибудь из них, ходим по траве очень аккуратно, чтобы никого не раздавить, не причиняем вреда деревьям, понимая, что они живые и у них есть душа. Но ведь с каждым вздохом мы глотаем сотни тысяч более мелких животных. Бактерий. Они же тоже живые?
Тензин ответил не сразу. Он посмотрел на свои ладони — так, будто впервые увидел, что они из чего-то состоят.
— Да. Ты прав, Еше. Всё живое во вселенной: и эти деревья, и земля, и сам космос. И возможно, мы такие же бактерии для него, как и те, которыми дышим мы. Всё взаимосвязано в универсуме. И возможно, мы для них тоже являемся высшими существами, как космос для нас. И мы не причиняем им боль, а даём им среду обитания, их дом, и заботимся о них и об их здоровье — от того, что ведём правильный образ жизни. Мы кормим их и создаём им комфортную, прекрасную жизнь, а они благодарят нас тем, что поддерживают наше здоровье. Это симбиоз разных форм жизни, союз, который выстраивает гармоничное сосуществование. Всё едино.
— Получается, что всё взаимосвязано во вселенной?
— Конечно, Еше. Мы все часть одного живого организма и вплетены в ткань мироздания своим сердцем. Поэтому и способны на такие чувства.
— Тензин. Мы с тобой две мельчайшие бактерии.
— О да. Но даже такие крохотные бактерии когда-нибудь станут брахманами. Пойдём, скоро ужин.
Не успел он произнести этих слов, как ударили в гонг — в большой подвесной металлический колокол, созывающий всех на ужин. Еше вскочил и побежал первым.
— Я первый! Я первый! — прокричал он.
На третьем шаге он всё-таки посмотрел вниз, на утоптанную тропу, и сбавил ход. Бежать первым и никого не раздавить оказалось труднее, чем просто бежать первым.