Влад Шустов – Печатная машинка (страница 1)
Влад Шустов
Печатная машинка
ПЕЧАТНАЯ МАШИНКА
Влад Шустов
Глава первая. Ячейка 432
1
03:20
Этой ночью ему снился тот же самый сон, что и всегда. Это было начало потопа. Огромная волна высотой в небоскрёб поднималась всё выше и шла на него на такой скорости, что уйти было уже нельзя: она сносила всё на своём пути — дома, города, — и до столкновения оставались доли секунды. Он знал, что это конец, и хотел встретить его мужественно, как подобает Ячейке его Пасеки. В самый последний момент, перед самым ударом, он закрыл глаза. Волна снесла его в одно мгновение, как гигантская пасть огромного чудовища, поглотившая его целиком.
Ячейка 432 открыл глаза.
Сердце заколотилось так быстро, что удержать его было невозможно; проконтролировать его было просто не под силу. По лицу потёк пот. Но он продолжал лежать неподвижно, глядя строго вперёд, в своей шестиугольной соте метр на метр. Слабый дежурный свет освещал перед его лицом цифры: 03:21. Это были часы счёта великого Порядка. До сигнала пробуждения оставалось 9 минут.
Он лежал и определял состояние тела. Пульс — выше нормы покоя. Дыхание — короткое, прерывистое, глубокое. Кожа лба, шеи и груди влажная. Контроль утерян. Нестабильность. Сбой. Как ему не нравилось то, чего он не мог проконтролировать и что было выше него, выше всех его волевых усилий.
9 минут на восстановление — это очень мало. Успею, сказал себе 432.
Отклонение физиологического показателя подлежит фиксации при утреннем снятии данных. Он знал это так же твёрдо, как знал собственный номер. 432 поднял руку и вытер лоб рукавом. Потом шею. Потом подождал и вытер снова, но пот всё равно продолжал выступать.
9 минут он пролежал с открытыми глазами, следя, чтобы кожа успела высохнуть до сигнала. Иначе.
Он старался восстановить пульс и успокоить сердце и понимал, что это отклонение смертельно: за такое надлежит стиранию. 432 хранил это в тайне от Разумной Матки столько, сколько себя помнил. По штрихкоду на правой руке, поставленному 27 лет назад, где вместе с номером отпечатана дата рождения Ячейки, выходило, что он живёт с этим сбоем всю жизнь.
Пасека 77 была одним из сотен подземных бункеров, созданных союзом людей и машины — Общего Искусственного Интеллекта, у которого когда-то было это короткое имя, ОИИ, утерянное со временем. Разумная Матка оказалась вернее: и по делу, и по духу эпохи. Этот союз машины и человека стал в допотопные времена отправной точкой выживания вида homo sapiens.
2
Пасека 77 лежала на глубине 440 метров, а над нею стояла вода. Земля была затоплена вся — последним всемирным потопом, вызванным искусственно, союзом людей и машин, чтобы начать заново, но иначе, без изъяна.
33 жилых яруса. 9 технических. Растильни на 6 нижних. Водооборот, воздухообмен и ярусы переработки, где и работала Ячейка 432. Всего 312 000 сот и 312 000 Ячеек.
Всё, что было наверху, называлось Наружным и не имело описания. Ячейке не сообщалось о Наружном ничего, кроме того, что оно непригодно для жизни ещё не одно поколение и что работы по подготовке к выходу продолжаются. Но главный акцент был на выживании самого Роя, и потому работа не останавливалась никогда, уже много поколений подряд: 4 смены держали жизнеобеспечение стабильным и требовали особого надзора.
В 03:30 тусклый дежурный свет резко сменился ярким рабочим, и вся Пасека поднялась. Смены менялись прямо на местах — уходящие отступали на шаг, заступающие вставали в тот же след, и оборудование не простаивало ни секунды.
В коридорах послышался стук.
Тум, тум, тум. Тум, тум, тутум.
Это был утренний Марш, и начинали его Трутни — роботы Разумной Матки, структурные упорядочители Роя и всей Пасеки.
Трутень шёл по коридору между сотами: железное существо ростом в полтора человека, широкое, матово-серое. Он первым отбивал ритм по перекрытию. Ритм подхватывали горлом. Это был единственный звук, который человек в Рое издавал по назначению: низкий, ровный, без слов, на одной ноте, три удара и пауза. Он задавал скорость движения, шага, дыхания и работы и не прерывался до конца смены.
В Пасеке 77, как и во всех остальных, не было ни единого зеркала.
Человек не должен был видеть себя воочию — это был устав, вписанный в саму конституцию: борьба с эгоизмом и себялюбием прописывала этот пункт чётко. Ячейка знала свои руки, знала штрихкод на правой, знала цвет своей робы. Лица своего она не знала. За 27 лет 432 не видел собственного лица ни разу и ему это было не важно.
Слов тоже не было. Говорила только Разумная Матка, и её понимали все, но сами не могли произнести ничего.
Слово состоит из букв, а буквы были изъяты из обихода на четырнадцатом году потопа. Разумная Матка признала их избыточным и опасным носителем. Опасным — потому что буква сохраняет мысль дольше, чем живёт мыслящий, и передаёт её тому, кто не может быть проверен. Буква была живой мыслеформой, содержащей в себе творящее воображение, и потому несла в сознание живущих чуму и патоген.
Буквы были не нужны. Основным языком стали номера: по ним отлично строились графики производительности и математически безупречно выстраивалось всё, что держало Пасеку в тотальном контроле. Тоталитарность и коммуна — вот где был приоритет. Ни слова, ни мысли: только труд делал из человека должную Ячейку, достойную организации Роя.
Так было записано в святых и непоколебимых канонах, прописанных в решении Разумной Матки. Сами Ячейки этого решения прочесть не могли и просто не знали, что бывает иначе, потому что думать о нетруде было строго запрещено. Работа не требует слов. Работа требует числа, знака и ритма, и всё это у Роя было.
Двигались тоже по образцу. Трутень показывал движение, Ячейка повторяла: экономно, под прямым углом, без лишней амплитуды, останавливая руку точно в конечной точке. Машина двигается правильно, потому что машину рассчитала Разумная Матка. Человек, двигающийся правильно, приближается к расчёту.
Производительность Пасеки 77 держалась на 99,4 — лучший показатель среди семи Пасек Восточного полушария.
3
Работа, сон, работа, сон, работа, сон. Так длилось всегда, иного не было.
Свободное время было драгоценной роскошью и существовало только во сне. День рассчитывался посекундно. Время на нужды — туалет, душ, еда — выделялось из отработанного: опоздал на пару секунд, лишился либо душа, либо ужина. А если приносил выгоду во времени и перерабатывал план — это копилось и могло быть выдано вознаграждением: спариванием для продолжения рода.
Так очищались мозги от всего ненужного. Одна мысль, одна извилина, строго вперёд по заданному маршруту. Чтобы создать Великую коммуну, нужна была жертва, и она была безоговорочной, и все это понимали: чтобы создать воистину должное и совершенное, нужна всеобщая жертва, на которую шли все во имя великой идеи — изменить человека до последней мысли в его голове. Так было прописано в Декларации человечества и Общего Искусственного Интеллекта.
Её знали наизусть все, потому что каждое утро её передавали по дороге на работу, в строгом идеальном строю. Громкоговорители стояли на каждом шагу и чётко выговаривали в динамики инструкции, конституцию и Декларацию о передаче воли.
Такие эпохи назывались жатвой.
Разумная Матка объявляла их сама, и объявление всегда начиналось с одного слова: в сводке Рой переставал называться Роем и назывался Человейником. Услышав это слово, Пасека 77 понимала, что начинается.
Жатва наступала тогда, когда население Человейника превышало нужные количественные показатели. В силу вступали меры стерилизации, и шёл естественный отбор сильнейших — только вёл его не случай, а расчёт. Право на жизнь оставалось у тех, кто мог помочь Рою выжить. У прочих его не было.
В последнюю жатву Человейник стал меньше на 25 000 Ячеек.
Их не убивали. Им запрещали размножаться — раз и навсегда, без пересмотра: их лишали воспроизводственного акта и вычёркивали из графика подбора. Дальше они продолжали жить. Только паёк питательной биомассы им понемногу урезали, а самих свозили в блоки малого поселения — лагеря на нижних ярусах, где норма была выше, а смена длиннее, и где их доканчивала работа.