Влад Шустов – Личина (страница 2)

Но то, что он понимал на самом деле, Прозор держал в голове так глубоко, что даже собственная маска не смогла бы прочесть, о чём он думает. Он не доверял маске: ему казалось, что она считывает мысли, желания и чувства, — и он выучился скрывать их, как никто другой. Сам он, талантливый мастеровой, считывал каждый штрих, каждую морщинку с чужого лица, как это делала бы самая мощная машина: он знал каждое состояние, каждую эмоцию, и скрыть от него нельзя было ничего. Но сам скрыть — мог. Как профессионал своего дела.

Глава вторая. Система

За окном, над плоскими крышами жилых ярусов, стояли три Башни — исполинские небоскрёбы Великих Архетипов, и каждая отражала подлинную суть своей ветви государственной власти.

Чёрная — Башня Войны, гранёная, как штык, — принадлежала Великому Архетипу Воителя. Эта верховная власть отвечала за добычу ресурсов и отнятие их у других государств; войны были единственным её методом достижения главных целей, и ради них совершались все безумные преступления, свершения и свержения власти — любыми средствами, по-настоящему хищно и паразитически. Архетипы Башни Войны выдавали маски воинственных воинов, завоевателей, тиранов — всех, кому нужен был достойный культ личности. Гордыни и самовластья у этой Башни было с избытком, но заслужить её маски могли только те, в ком было больше хитрости и коварства, стратегии и тактики, — люди-монолиты, которые мало что могли чувствовать и от которых веяло отбитой, ледяной, каменной непроницаемостью. В храмах их почитали Гордыней и рисовали с весами — только не с весами справедливости, а с разделяющей и властвующей гранью: на этих весах Гордыня взвешивала всё живое своими мерками и на всё живое вешала ярлыки — годен или не годен, должно или нет, достойно или отвратительно, стоит уважения или ненависти. Они определяли, кому жить, а кому мучиться. Великие оценщики, назначающие цену каждому.

Вторая, Золотая, — Башня Потребления и Желаний — переливалась на солнце, как гигантский золотой слиток. Это был дом Великой Самости — Архетипа, наделявшего людей масками эгоизма и эгоцентризма, обособленности и самости; это было само ядро личности, Великое Эго. Такие маски замыкались на себе и думали прежде всего о себе — о своём мире, территориях, ресурсах, удовольствиях и ощущениях. Вся мода и вся культура выстраивались под интерес этой Башни.

И третья, зеркальная, — Башня Зрелищ, дом Великого Трикстера. Она не имела ни собственного цвета, ни собственной формы: она отражала всё вокруг — небо, толпу, две другие башни. Башня Зрелищ была особой: она заведовала себялюбием и удовольствием, актёрской игрой и идеальной фальшивкой. Такие маски были в моде и не требовали лишних усилий и жертв. Именно она назначала вес и цену лучшей лжи — такому обману, от которого стыла в жилах кровь. Маска Трикстера, Шута, Джокера была пределом ехидства и коварства, хитрости, предательства и эгоизма: человек в ней чувствовал себя богом, причастным к Верховным, и это делало его ещё самолюбивей.

Прозор служил в третьей — и к ней сейчас направлялся.

Каждая Башня вроде бы составляла свою отдельную грань иерархии и государственной власти, но объединены они были единой целью и единой жизнеобеспечивающей системой, на которой держалось всё государство, — как на трёх китах, над которыми высилось главное здание заседаний, где вели свои беседы три святителя, Великие Архетипы.

По дороге к Башне Прозор пересёк площадь Ювелирных домов и на минуту увяз в толпе. Этим утром выходила осенняя коллекция нового «Я». Очередь стояла с ночи — серая, дрожащая, готовая на всё, лишь бы заполучить новинку. Коллекция «Я» была выходом в свет новой модной маски, позволявшей увидеть себя под совершенно иным углом воззрения: она придавала уверенности и упёртости, а по описаниям должна была прибавить ещё и радикальности, поднять самооценку и себялюбие. Эту маску ждали давно; она была чем-то вроде обновления для сознания — новый виток воззрений, ощущений и состояний, манивший, как мёд пчелу. Это была уже не просто жажда и не просто жадность: люди готовы были разорвать друг друга, чтобы её получить, — и им за это, естественно, воздавалось улучшением места в очереди и Власть Дающими. Чем жёстче ты был, тем благосклоннее была к тебе система. Очередь на глазах превращалась в маленький путч, и толпа качалась, как вода в тазу. Женщина у ограждения рыдала, её дети бились за место, — но ссуду ей всё равно не одобрили, а саму отодвинули в самый конец: за то, что проявила слабость. Часть её Власть Дающих списали автоматически. Такова была суровая реальность: или ты зубами выгрызаешь своё и становишься привилегированным — или ты в ногах у сильных мира сего. Прозор наблюдал этот ужас со стороны, делая вид, что всё это нормально. И прошёл мимо как ни в чём не бывало.

Мир сходил с ума по маскам. Это доходило до настоящего безумства — до преступлений и жестоких схваток, в которых умирали прямо на улице; за такие тяжкие преступления даже не судили, а поощряли: переводили в ряды Башни Войны, на передок, отняв все прежние маски и выдав лишь те, что помогают выжить в боевых условиях.

Объявлялась новая огранка — и за неё отдавали всё, вплоть до души. Душа в прейскуранте шла дешевле маски; а точнее, её давно отвергла наука, вычеркнув как абсурд без основания, и на неё был наложен запрет под грифом смертельной статьи: за одну мысль о ней, за одно слово можно было вмиг лишиться всего.

Прозор шёл сквозь толпу вторым взглядом — врождённым, тем, с которым не выучиваются, а рождаются, один на сто тысяч. Таких, как он, не выбирают — таких находят: в детстве, по доносам собственных матерей, и забирают в Башню, потому что слепая система не может проверять швы слепыми руками. Он видел не одежду и не тела — он видел грани. Город лежал перед ним ювелирной витриной: караты самоуверенности, глубина огранки ума, чистота породы характера, дерзость скола. Прозор был как самый мощный детектор лжи: с одного взгляда он определял естественность и глубину ощущений, даже если их прятали за слоями непроницаемости.

Маски были двух пород, и породы не смешивались. Внизу шла серия — коллекции Ювелирных домов, тираж, копирка: миллионы масок, неотличимых одна от другой, и под ними — Прозор знал это по реестрам — вызревали такие же неотличимые жильцы: пустые, ровные, на одно нутро. Легион Великого Паразита, штампующего из людей своё подобие — тёмное и бездушное. Серию носила обычная серая масса, и масса была довольна: одинаковость грела. А над серией стояла огранка — оригинал, штучная работа, маска, не похожая ни на одну из живших до неё. Вот за неё и платили властью: Великим Архетипам, которым сверху видно всё и которые знают, как должно быть по их сценарию, не нужны серые. Им нужен талант — только тёмный, гранённый под их инстинктивный запрос: блесни собой оригинально, укуси особо, возьми искусно. Оригинал получал привилегии и место у подножия Башен. Серия получала зависть к оригиналу — и это тоже была валюта.

У края площади детей строем вели в музей — младшие ярусы, обязательная программа. Программа, созданная Великими Архетипами, обязывала видеть правильно — видеть те вещи, которые она преподносила как Абсолютные Истины. Все должны были видеть одинаково, под одним углом; другого угла просто не существовало и не должно было существовать, ибо иной взгляд рождал иное мнение — не соответствующее системному, абсолютному убеждению.

Фильмо-Музей Вымерших Болезней был для детей самым захватывающим местом: в нём обитали те древние существа и паразиты, что погубили прежние расы и цивилизации, и их можно было увидеть воочию. Музей располагался на самом нижнем ярусе, в самом тёмном зале, наводившем один только ужас: скупо освещённый, весь в огромных стёклах, похожих на ожившие экраны, — а за стёклами находились они. Под бронестеклом в метр толщиной, под исполинской лупой, виднелось древнейшее существо — тварь, паразит, убивший миллиарды: Клещ-Моралиус. За другим стеклом показывали червя с подписью «Червь-Нравственный» — жуткое, мелкое и отвратительное чудовище, от которого умерла предпоследняя раса людей. В третьем отражалась «Саранча-Духовная», в четвёртом был виден змей, в пятом — сороконожка, в шестом — паук... Отделений и названий было столько, что ходить можно было целый день, — а после дети уже не могли нормально спать: им снились все эти дикие паразиты, и страх перед ними преследовал их долгие годы. Страх — мощнейшее оружие манипуляции; Великие Архетипы знали об этом всегда и ничего не делали зря.

Экскурсовод понижал голос:

— Дети, вот страшнейший вирус в истории человечества. — Он указывал на витрину. — Его имя — Совесть-Проклятая. Самая смертоносная тварь, что когда-либо жила на земле. Мы истребили её полностью. Но если она появится вновь — вы должны знать, что с ней делать.

— Да, да! — кричали дети. — Убить! Уничтожить!

— Верно, — отвечал экскурсовод. — Эта тварь передавалась через взгляд и через живое слово; она поражала нервную систему, а с нею и волю, и лишала заражённого способности дышать. От неё, дети, вымирали целые нации и цивилизации — как когда-то вымерли динозавры. Лекарства не нашли. Нашли вакцину — и вакцина эта на каждом из вас.