Влад Шустов – Личина (страница 3)

Дети прижимали ладони к щекам, где уже прочно, до полной неотличимости, приросло их маленькое второе «я» — маска, — и им не было страшно: они были привиты.

— А динозавры от чего вымерли? — спросил один ребёнок.

— От древнейшей Интуиции. Это тварь куда более паразитирующая и ужасная. Надеюсь, такой хищной твари больше никогда не будет — иначе все мы вымрем за считаные дни.

Глава третья. Стирание

Палата Прилегания занимала сороковой ярус Башни Зрелищ. Над рабочим креслом Прозора висел портрет Великого Толкователя — пророка в круглых очках, отца всех масок: того, кто первым разъял человеческую душу на четыре покрова, описал каждый в отдельной диссертации — и тем разрешил людям никогда больше не собирать себя воедино. Три лица составили догмат веры: Гордыня, Трикстер, Самость. Четыре покрова — Персона, Тень, Мужское и Женское, самостное ядро — дали по три грани каждый, и так родились двенадцать законных масок, из которых сложено общество, как свод из камней и скрижалей. Тринадцатой маски для простых смертных не существовало. О ней знали лишь особы, приближённые к Великим Архетипам, — и одним из них был Прозор. Само знание о тринадцатой маске держалось под строжайшим секретом, а разглашение каралось смертью — немедленно.

В десять утра, в самый разгар работы, в кабинет Прозора привели умалишённого — так, во всяком случае, он выглядел: человек изображал то ли Шута, то ли Джокера.

Дело, по всей видимости, было особой важности и оттого срочное: артист третьей огранки, имя-маска Арлекин, любимец нижних ярусов. Донос подала его собственная труппа. Вчера, на восьмой минуте комедии «Свадьба гололицего», он заплакал — не к месту, не вовремя и очень странно. Публика смеялась и аплодировала: решили, что новый приём. Но труппа знала регламент слёз: сценическая влага подаётся по капилляру, две капли на реплику, температура — тела. А эти слёзы были горячей положенного, и эмоциональная составляющая была живой.

Прозор велел крепче держать подозреваемого за руки, сам приблизился вплотную, поднёс к его лицу своё зеркало и включил второй взгляд на полную глубину.

Маска Шута, отражённая в его особом зеркале, была превосходной работы: старая школа, глубокая посадка, грани смеха отполированы тысячами залов. Естественности — почти ничего, одно ехидство. «Откуда же пропустили эти чистые слёзы?» — думал про себя Прозор. Но у левого края, там, где у людей когда-то помещалось то, чему в реестрах давно нет имени, шёл зазор — и странное пятно. Тонкий волосяной покров на коже под глазом был примят влагой — по всей видимости, слезами; мокрый отпечаток сохранился ещё очень хорошо.

— Когда последний раз смеялся до слёз? — спросил Прозор.

— Что вы... никогда, — ответил Шут. Прозор уже знал, что он врёт.

— Больно? — спросил Прозор. Вопрос был не по протоколу.

— Щекотно, — сказал Шут и улыбнулся всеми гранями сразу. — Господин оценщик, вы ведь можете записать: дефект жидкостной регуляции. Такое же бывает.

— Бывает, — сказал Прозор.

И это была правда — в старом, вымершем смысле слова. Такое бывало: раз-два в год на всю его практику маска давала течь. И всякий раз он писал одно и то же.

Он посмотрел артисту прямо в зазор — и на мгновение ему показалось, что оттуда, изнутри, на него тоже кто-то смотрит. Не Шут. Кто-то моложе Шута лет на сорок.

— Регламент, — сказал Прозор и подписал: «Прилегание нарушено. Восстановлению не подлежит».

Ловчие вошли тут же и без стука — они всегда входили без стука. Они были уполномочены на мгновенную ликвидацию приговорённого без суда и следствия, ибо и судом, и приговором здесь являлся сам Прозор. Серые костюмы, вытянутые фигуры — все словно одного роста и на одно лицо, как близнецы, без единой приметной грани. И это было сделано нарочно: их маской было само отсутствие маски, идеальная незапоминаемость, — взгляд соскальзывал с них, как вода со стекла. Их называли санитарами свода. Они появлялись там, где проступало живое, — потому что живое рождало вокруг себя такое же живое: чувство, ощущение, чистое состояние.

Увидев Ловчих, Шут бросился к окну — он хотел выпрыгнуть, разбив стекло, а вместе с ним и своё лицо, чтобы потом никто ничего не смог доказать по увечьям. Его перехватили мгновенно и заломили руки; он с пеной у рта пытался вырваться, но бился уже, как муха в лапах огромных пауков.

Шута увели с боем, под локти, как больного. К вечеру его имя исчезло из афиш, из реестров и из памяти труппы — труппе оплатили корректировку по тарифу соучастников, Власть Дающими. «Свадьба гололицего» шла тем же вечером с аншлагом: на роль встал другой, и ни один зритель не заметил замены, потому что маска осталась той же самой, а лиц в этом мире не было.

Это называлось стиранием. За двадцать лет Прозор подписал сто четырнадцать стираний и спал хорошо. Но в этот вечер он поймал себя на невыгодной мысли — второй за день, непозволительная роскошь. Мысль была короткая: слеза была красивая. Он видел её в протокольной записи, восьмикратно увеличенную: она выходила из зазора и несла в себе свет, которого не было в софитах. Прозор стёр запись из личного архива. Запись стёрлась в один момент — а вместе с ней, навсегда, и вся официальная память о случившемся: теперь это хранилось только в его голове. Но вопрос повис в воздухе и не давал о себе забыть — как и все предыдущие дела по стиранию. В каждом из них был свой случай естественности, и Прозор эти случаи стирал начисто — и за это исправно вознаграждался соответствующими Власть Дающими, к которым даже не притрагивался. И это его тоже беспокоило.

Глава четвёртая. Искусство обмана

Дома у Прозора был праздник.

Ива — дочь, пять лет, красивые брови, материнская лепка скул, которых никто никогда не увидит, — сегодня впервые удержала полное прилегание, а для её возраста это было добрым знаком. Весь день, от подъёма до купания: ни одного живого пятна, ни одной вспышки не по возрасту. Вживание начинается с младенчества, с первого понимания, и идёт, как идёт всякий великий труд, — незаметно: сначала первая ложь, потом обман, потом скрытая коварность; а дальше — игра, актёрская выдержка и главное умение: понять искусственность чувства и придать ему абсолютность в убеждении и вере. Вот она, идеальная формула нужного образа, способного обмануть любого. Это не просто вживание в лживый образ — это целое искусство, школа здешней жизни. Слово «стыд» в этой формуле отсутствовало полностью: стыд вымер вместе с вирусом из музея. Наставница прислала грамоту: девочка перспективная, огранка ума редкая, Архетипы таких любят.

Жену Прозора звали Луна. Её саму родители не воспитывали — предоставили ей воспитываться самой, — но у Луны была своя хитрая жилка, и дочь она обучала мастерству обмана и влиянию инстинктивных программ сама. Это было целое искусство, которым в совершенстве владели лишь приближённые к верхушке Великих Архетипов — к логову хищных Паразитов. Выдержанная, холодная своим ровным протокольным теплом, Луна принимала поздравления соседей и искусственно светилась всеми гранями. Прозор стоял среди праздника, кивал, поднимал чашу за прилегание дочери — и чувствовал под собственной маской тонкий холодок, которому не знал имени. По всем реестрам полагалось чувствовать гордость и самодовольство. Только в этот раз Прозор чувствовал нечто иное.

Перед сном Ива спросила из-под одеяла:

— Пап. А когда я сплю — куда уходит моя маска? Она всегда со мной, во сне?

Это был очень точный вопрос — тот самый, над которым Прозор и сам подолгу думал в последнее время. И в этот миг к нему пришло что-то похожее на прозрение: как резко зажжённый свет в тёмной комнате сознания, в одно мгновение осветивший всё это тёмное помещение. Прозор что-то увидел и что-то понял. Но пауза вышла слишком долгой и подозрительной, а медлить с ответом было нельзя: зеркала в её комнате видели всё.

— Тоже со мной, — сказал Прозор. — Всегда.

— А под ней что?

Полагалось ответить: под ней ничего; маска и есть ты; она — твоё истинное «я», без неё мы никто и ничто; она — твоя личность, основа и причастность наша к Великим Архетипам и к самому Великому ремесленнику. Так отвечали все отцы всем детям тысячу лет, и это был единственный ответ, который полагался и за который не наказывали.

— Спи, — сказал Прозор.

И впервые в жизни заметил, что уклониться от ответа и солгать — не одно и то же. Между ними был зазор. Ему так хотелось сказать ей, рассказать о своих догадках и подозрениях. Но этого делать было никак нельзя.

Глава пятая. Дело 11/б

Файл пришёл в полночь, по закрытому каналу, под грифом трёх Башен разом. Такого грифа Прозор не видел ни разу за всю службу.

«Дело 11/б. Аномалия прилегания. Категория: угроза свода».

Мальчик. Одиннадцать лет. Нижние ярусы, восточная окраина, мёртвая зона Древа — из тех дыр, где дань собирают раз в неделю, потому что брать нечего, и потому контролировать ту зону было особой проблемой. Три вживания: в младенчестве, в три года и в семь. Три лучшие маски детской линейки — «Унылый», «Озлобленный», «Печальный». Все три отпали сами. В заключении наставников стояла фраза, от которой у Прозора остановилось дыхание, — писавший, судя по канцелярскому почерку, сам не понял, что написал:

Конец ознакомительного фрагмента.