Влад Шустов – Личина (страница 1)

Влад Шустов

Личина

ЛИЧИНА

повесть

Пролог. Великий ремесленник

Внизу, глубоко под городом, под фундаментами домов, под руинами и костями древних вымерших цивилизаций, тысячелетиями дремало нечто — выжившее после всех катаклизмов земли, нечто, которому было не один миллион лет. Как исполинский чёрный гриб, распростёрло оно свой мицелий по всей земле, и гигантские плевелы его окутали все суши и океаны. Корни его напоминали корни древнейшего Древа, и ему дали имя — Спящий Демиург. По древним писаниям это и был Великий ремесленник, создатель сущего, которого называли Богом и которому поклонялись как самой древней святыне, ибо не было на земле ничего древнее его. Когда Древо подавало признаки жизни и корни его шевелились, происходили приливы и отливы, двигались материки, случались землетрясения и великие катаклизмы. Это считалось гневом Бога — за то, что люди нарушали его заветы. А заветом было одно: служение трём Великим Архетипам, Паразитам, прописавшим всю конституцию здешней жизни и поддерживавшим жизнь самого Спящего Демиурга.

Из него, из Древа, проросли — а по официальным скрижалям были возведены — три Башни, уходившие так глубоко в землю, что доставали до самого сердца Демиурга. А точнее — прорастали из него. Так думали все, но на самом деле не знал никто. Каждая Башня, как отдельная грань единой иерархии, отражала свою силу и свой закон, которым подчинялись все; их так и звали — три Башни Всевластия. Триединая ипостась над тремя Верховными — то самое коллективное бессознательное — служила высшей инстанцией и была государственной религией. Три Башни стояли стержнем и опорой бытия, столпами основания, тремя китами. Место же, где глубоко под землёй они соединялись с Древом, называли Хранилищем власти. Там, под городом и руинами погибших цивилизаций, жил Банк-организм: там рождалась вся власть мира, там её печатали днём и ночью — билеты, за которые можно было купить буквально всё, обиходную мировую валюту, которой дали имя Власть Дающие. По древним тоннелям их разводили к Башням и раздавали тем, кто реально заслужил их перед Высшими Архетипами; остальное оседало в кредитных Хранилищах.

Вокруг этих Башен мир был погружён в войны и завоевания и участвовал в чудовищных распрях: ни дня мира не было на земле уже не одну сотню лет. Мир привык к выживанию; лишь немногим странам удавалось сдерживать его натиск, и потому жили сегодняшним днём — завтра было непостижимо, а порой и просто нереально. Мир был погружён в страх, и этот страх питал корни Спящего Демиурга. И не только страх: злость и ненависть, лукавство и притворство, ехидство, похоть, страсть — все пороки мира. Он был их пожирателем. Любая маска передавала ему человеческую жизненную силу, и это была дань, которая исправно вознаграждалась Власть Дающими, — что и наполняло здешнюю жизнь смыслом.

Никто не видел его корней целиком. Чёрные жилы толщиной с дом оплетали подземные залы Хранилища, вылезали наружу, на поверхность земли, и впитывали в себя всю злобу мира — и было им от этого хорошо, и они росли. Каждая маска отдавала жизненные силы своего носителя, когда тот смотрелся в зеркало, любуясь собой, — а зеркала стояли в каждом доме, на улицах, везде, где только можно было их разместить: мир казался сплошным зазеркальем. Через эти зеркала Великие Паразиты впитывали силы людей и передавали их Спящему Демиургу, а тот преобразовывал их во Власть Дающие — и этой же энергией запускались исполинские машины Хранилища. Когда энергии не хватало, Власть Дающих печаталось меньше, начинался кризис, и экономики рушились. Чтобы этого избежать, требовалось создавать новые маски, воплощать их и примерять людям. В этом и состояла суть Верховных Архетипов: творить должную культуру и моду — по духу Великого ремесленника. Развращение человека было единственным, что позволяло запустить гигантские машины на полную мощность; обесчеловечивание было тайной прерогативой, на которую и делался главный акцент. И человек был изменён: он стал коварен, стал хитёр и не вмещал в себя ни капли морали — её стёрли с лица земли задолго до возникновения этой нации и всей этой цивилизации. О морали и нравственности здесь не ведали и не знали об их существовании. А Совесть вымерла, как древнейшие динозавры. Культура была лишена этих стержней, и миром правил один эгоизм.

Глава первая. Безликие

Корни шевелились и гнали по земле волны приливов. Этим ранним утром Прозор проснулся за минуту до отлива — как просыпался двадцать лет подряд. Первым делом полагалось посмотреть на своё отражение: это был не просто обычай, а культ и закон, нарушить который было нельзя. Он встал у зеркала, как подобает человеку его огранки.

Сначала зеркало не отражало ничего. Вернее, отражало то, что здесь старались не разглядывать: сплошное мутное, расплывчатое лицо безликого — так называли то, что жило под маской. Сущность без черт и без характера, нечто без названия, формы и личности — до тех пор, пока человек не решался надеть маску дня насущного. У кого-то их было множество, у кого-то одна-единственная; чем большим числом масок ты располагал, тем мощнее считалась личность и тем шире был доступ к обретению Власть Дающих. Такова была жизнь, и на маски шла охота, как на ресурс, — как на главную ценность этого мира.

Зеркала этого мира отражали только ту маску, которую человек примерял на день насущный — по настроению или по желанию, — и, только надев её, он становился человеком и обретал то, что здесь называли лицом: становился Ликим. Каждый знал, что носит маску, — этим гордились, это было почётно и достойно. Но заполучить очередную маску стоило особых усилий: ради них шли на риск, на смерть, на хитрость и подлость — и даже на войну. Пока люди видели своё отражение в зеркалах, они были сильны и владели той властью, которую давала именно эта маска.

Само же зеркало было особым прибором Башни, отражавшим лишь ту грань, которую человек носил. В нём жила своя метафизика: через маску душа человека исходила в зеркало, и оно незаметно впитывало её жизненные силы. Люди этого не чувствовали и не видели — да это и не было важным: маска давала Власть Дающие, а это было куда важней и желанней. У некоторых жизнь вытягивалась так сильно, что, казалось, видно было, как человек стареет прямо на глазах. Но видно это было только Великим Архетипам, не людям: себялюбие скрывало от носящего все изъяны маски, сидящей на его лице.

Прозор стоял перед зеркалом и рассматривал своё расплывчатое, мутное отражение.

— Форма дня: служебная, — сказал он, и ум сам, привычно и быстро, подобрал выражение. На мутном безликом образовании стали проявляться черты, проступило лицо: внимательная строгость, треть усталой мудрости, ни грана любопытства. Любопытство в его ремесле считалось профессиональным браком. Это была его обыденная, ежедневная маска, к которой он давно свыкся, — не то чтобы она ему по-настоящему нравилась: он к ней просто привык.

Он разгладил маску на лице, и та вмиг обрела цвет кожи и морщины, цвет глаз и седых волос. Расплывчатое пятно превратилось в человека лет пятидесяти со строгими чертами лица.

— Слава Великому, — сказал он зеркалу.

— Слава Взирающему, — отозвалось зеркало голосом Башни и списало утреннюю дань: три единицы Власть Дающих, добровольное пожертвование, транзакция благословенна.

Когда маска окончательно приняла лицо, он поклонился зеркалу, отдавая должное, и стал собираться на службу. Так делали все. Кто не совершал этого обычая, тот лишался маски, изымался из верховной благодати Великих Архетипов и становился безликим навсегда — таких обходили стороной, как прокажённых. Это было равносильно проклятию и списанию самой жизни.

Прозор был одним из немногих, кто знал: зеркала не просто отражают — у них есть глаза, они видят всё и наблюдают. У него было на этот счёт особое предчувствие, о котором он боялся даже думать. Он был Мудрецом второго круга, Главным Оценщиком масок, и притом первой категории: двадцать лет службы — ни одной трещины, ни единого сбоя в оценке и заключении; чистейшая репутация специалиста, в которой отражались многолетний опыт и талант. Своё отражение он любил, но не настолько, чтобы придавать этому особое значение: для мастера это был инструмент. Прозор — один из немногих в городе — видел в зеркале не лицо. Он видел механику и структуру, огранку и штрихи и, как истинный ценитель и художник, мог с одного взгляда определить, какую власть и какие черты характера даёт данная маска. Таков был его дар, и дар этот очень хорошо поощрялся Великими Архетипами — разумеется, Власть Дающими. Прозор жил в достатке, и войны его не беспокоили. Беспокоило его другое — то, над чем он размышлял уже долгое время: сам безликий. В его расплывчатости Прозор что-то замечал — и никак не мог разгадать эту тайну, понимая, что за ней непременно что-то стоит.

После утреннего обряда слияния с маской он позволил себе минуту новостей. Стена спальни ожила и заговорила бодрым голосом Башни Зрелищ. Сводка с Большой Доски: враг за Восточным морем передвинул флот на две клетки; в этом игровом бою наши геройские воинственные войска затопили главный крейсер противника — четыре попадания по прямой, без единого промаха. На чёрно-белом поле распрей наши Воители ответили жертвой пешечного города; аналитики Стола Правосудия называют размен блестящим. Прозор слушал вполуха. Он давно понял то, о чём не говорили вслух: у врага было точно такое же поле, такие же башни и тот же самый голод, и звался этот голод на всех языках одинаково — Корысть, возведённая в ранг государственности и нацеленная на одни лишь ресурсы. Две руки одного игрока делали вид, что борются. Одни корни — на которых прорастали такие же Башни, только на другой части суши.