Влад Молотов – Семена страха (страница 7)

Он выполнил просьбу, а дед, укладывая драгоценности в ящик под замок, пробурчал:

– Неплохо бы ещё принести. Пока хватит. А вам… вам надо вернуться. На Маяковскую. Узнать, что стряслось. Понять цену.

– Да, – согласился Прыщ, и вдруг в памяти ярко вспыхнул образ Монеты.

Девчонка, чуть младше его, с её редкой, солнечной улыбкой во мраке станции. Где она? Жива ли?

– Вернуться надо, это обязательно. И бабушка там, и… подруга моя. Да и вообще… Хотя Брокер говорит, что сам еле ноги унёс, – рассуждал парень.

– Мёртвые заберут своё и уйдут. Как саранча, – ответил старик, запирая дверь в своё подземное царство. – И помни: ни слова о том, что видел за дверью.

– Угу, – промычал Прыщ, чувствуя, как фиолетовые пятна пляшут у него перед глазами, и двинулся по тёмному, давящему коридору обратно.

Там ждали товарищи. Скоро их снова встретит холод, ветер и заснеженные руины цивилизации, кишащие тенями. И Прыщ вдруг понял: мёртвые, эти ходячие куски плоти, были лишь орудием. Страшен был их предводитель. Тот, кого он видел в торговом центре – высокий полутруп, отдающий приказы без слов, с горящими в темноте глазами. Вспомнил его – и холодный пот, не от тепла, а от чистого ужаса, выступил на спине.

Сытые лишь на время, парни снова оказались на замëрзшей паперти погибшего мира. Дверь убежища Крюка захлопнулась за их спинами с окончательным, похоронным стуком. Теперь перед ними, как всегда, лишь безрадостный выбор: искать новую нору в этом ледяном хаосе, обживать её среди руин, зная, что это лишь отсрочка? Или… или шагнуть обратно в пасть, на Маяковскую, узнать цену предательства, увидеть масштаб потерь и, возможно, встретиться с тем, кто теперь правит в туннелях? Улица встретила их ледяным ветром вечной мерзлоты. Брокер, шурша полиэтиленом, развернул карту.

– Чернышевская, – сказал он, и это слово, тяжёлое, как свинцовая плита, упало в тишину.

Шелест вздрогнул, будто его хлестнули.

– Там вода. И тоннели, – добавил Брокер, не глядя ни на кого. – «Наши» тоннели. Если они ещё наши.

Мик молчал. Его обычно насмешливое, живое лицо вдруг окаменело, стало старым и потрёпанным. Он вспомнил. Вспомнил всё: давку, дикие крики, первый оглушительный взрыв, от которого заложило уши. Отец, тогда ещё сильный, тащил его под землю, в спасительный мрак, а мать… мать осталась наверху. Исчезла в ослепительной вспышке, в огне, поглотившем всё. Через год встретились. Мама. Она уже не та… была.

– Не ссы, Мик, – ответил за Брокера Шелест, похлопывая его по плечу, но без обычной теплоты. – Я как-то бывал там… с Тарканом.

– А, – протянул Мик, с усилием выдавливая из себя подобие улыбки, – помню этого турку. Он хоть и…

– Тоже «человек», – резко поправил Шелест. Его пальцы бессознательно сжали рукоять ножа. – Все мы теперь просто «люди». Выжившие. Или умирающие. Брось свои старые замашки. Нас осталось слишком мало, чтобы делить по нациям, по границам, которых больше нет. В каждой нации есть свои герои и своя сволочь. Помнишь, чем окончилась последняя война? Та, что и привела нас сюда?

Мик съёжился, будто от удара. Он был ребёнком, но не забыл. Всё началось с шёпота ненависти, с дележа последних крох, с толп беженцев, которые, спасаясь от войн и губительных перемен в климате, затопили сначала Европу, а потом и Россию. Потом пришли с Азии – бесконечные орды людей бежали оттуда после муссонного катаклизма и хлынули на земли Алтая и Сибири. Страх, голод, недовольство, вспышки ярости, беспорядки, насилие, кровь на улицах.

Мику сейчас под двадцать, а он до сих пор слышал тот оглушительный грохот в небе, который был не громом, а началом конца. Отец подхватил его на руки, мать металась, хватая, что попало. Родители кричали друг на друга, папа приказал бросить всё, взяв лишь одну сумку. Они бежали в толпе обезумевших людей, а маленький Мишка, которого ещё не звали Миком, ревел от ужаса. Страшно, когда мир рушится. Когда люди бегут, толкаются, падают, вырывают друг у друга пакеты, вещи, детей. Воздух рвётся от криков. Над головами свист смерти, а под ногами – дрожь земли от взрывов. И он помнил, как их чуть не раздавили, как едва не оставили снаружи, когда массивные железные двери метро начали закрываться…

Стыд, жгучий и едкий, залил краской его лицо. «Всегда считал, что вот русские – это свои, братья. А на самом деле… в этой мясорубке все стали чужими. Люди должны быть ближе, потому что угроза у нас одна – ходячие трупы да озверевшие банды, в которых нет ни нации, ни совести». Потом грянули настоящие взрывы. Ядерные. Страх сменился парализующим ужасом. Голод. Опустошение. И зима. Вечная, безжалостная, с её мглой и холодом, вымораживающим душу. А когда пришла та странная, тихая болезнь, люди ещё не поняли, что настоящий ад только начинается.

Прыщ поднял глаза к небу. Оно было серым, плоским, как экран давно умершего телевизора. Затем глянул себе под ноги. Где-то там, под многометровой толщей льда, бетона и земли, была бабушка. И Монета. Девчонка, которая умела улыбаться, даже когда…

Он потрогал карман. Твёрдые зёрнышки семян. Как пули. Он должен отдать их бабушке. Но что-то ещё было с ним. Что-то тяжёлое и неопределённое. Может, крупица надежды? Или просто глупость обречённого?

– Пошли, – сказал Брокер. Его глаза, обращённые куда-то вдаль, за горизонт руин, стали абсолютно пустыми, как окна брошенных домов.

И парни двинулись вперёд, в снежную пелену. К воде. К вечной тьме туннелей. К ответам, которые могли оказаться страшнее всех вопросов, какие только мог задать себе человек в конце времён.

– На Маяковскую можно попасть с нескольких станций, – Брокер вглядывался, щуря воспалённые глаза, в запаянную целлофаном карту питерского метро – реликвию прошлого. – С Гостиного двора ведёт линия, но там территория Молота. Неизвестно, как поступит этот упырь, зная, что открыть ворота – значит рискнуть впустить на станцию ходячую заразу. Так же поступит и хозяин Площади Невского, договориться сложно. Каждый охраняет свою нору, как последний оплот, не доверяя никому. Каждый – царь в своём склепе.

– Вот об этом месте я и хотел сказать, – ответил Шелест, указывая пальцем в прохудившийся перчатке на карту. – Чернышевская. Станция давно ушла под воду, говорят, даже сейчас там потоп, но… только оттуда, через служебные ходы, мы сможем добраться до нашей ветки, чтобы понять, что там сейчас творится. Если ходы целы.

– А откуда всё-таки взялся вирус? – вдруг спросил Прыщ, нарушая тягостное молчание. Парни замедлили ход. Брокер обернулся, с удивлением, почти раздражением, глядя на пацана. Казалось, всем давно известно о проклятии, сгубившем мир. – Нет, я слышал обрывки, байки… а как же на самом деле? Откуда эта… падаль на ногах?

– Учёные, – глухо начал Брокер, его голос звучал устало, как будто он повторял это в сотый раз, – они ещё до войны искали вирус-убийцу. Оружие, способное бить избирательно. По определённым генам. Собирали материал, как стервятники, изучали уязвимости людей. Так и создали «дэдпойзен-67». Мечтали держать планету в страхе. Стать новыми богами.

В его словах звучала горечь давнего прозрения.

– Снова Америка? – поинтересовался Прыщ.

Шелест, усмехнувшись, ответил:

– Это детские сказки. Америка вопила про Китай. Россия – про Штаты. На самом деле… давно существовала кукла. Мировое правительство. Теневое. Люди без лица, без родины. Из разных стран. Вот они и дёргали за ниточки. И они же решили испытать своё детище… в Иране. Но… – Шелест сделал паузу, его лицо исказила гримаса. – Произошла утечка. Где-то в лабораториях США. Поэтому… я всегда думал, что колыбель заразы именно там. Эпидемия вспыхнула на базе Форт-Уэрт. В Техасе. Как пожар в степи – Невада, Калифорния… А потом… самолёты. Самолёты разнесли ДЭД-67, как мы его звали, по всему миру. Инкубационный период… коварно длинный. Месяц, а то и больше. Сначала просто слабость, кашель, как простуда. Потом шло воспаление лёгких. А потом… Потом включался «зверь». Вирус, похожий на бешенство, но… хуже. Он не убивал сразу. Он… перестраивал. Делал куклой.

– Но после первых взрывов разве летали самолёты? – не унимался Прыщ, пытаясь ухватиться за логику в мире, где её не осталось.

– Летали, – отозвался Шелест, и в его голосе явственно слышался сдавленный комок. – Это началось «до». До ядерной атаки. Вирус был первой ласточкой. Предвестником.

– Шелест, я и не думал, что ты так… много знаешь! – удивился Прыщ, глядя на него с новым уважением. – Прям, как книжку по истории читаешь! Бабушка, наверное, щадила меня. Не рассказывала такое.

– Так он же доктор, пацан, – отозвался Мик, пытаясь вернуть обычную интонацию, но вышло плохо.

– Хотел им стать, – поправил Шелест разочарованным, усталым тоном.

Ему двадцать пять. Доктор, не успевший даже толком начать. Но в метро, среди тьмы и страха, его обрывки знаний казались светом разума.

– Другого у нас всë равно нет, – мрачно добавил Брокер, а потом вдруг застыл, резко подняв руку и приложив палец к губам: – Тихо! В укрытие!

Он махнул рукой в сторону полуразрушенного здания, где через горбатую, заваленную кирпичом арку можно было скрыться в подворотне или нырнуть во внутренний двор-колодец между четырёхэтажными коробками домов.

Брокер шёл последним. Снег лип к его потрёпанным ботинкам, тянул вниз – не только тело, но и мысли, вязкие, как смола. «Я не бежал». Эта фраза крутилась в его голове, как пуля в разбитом стволе, не находя выхода. Он повторял её про себя снова и снова, будто пытался вбить её в собственное сознание, убедить не товарищей, а самого себя в какой-то жалкой правоте. «Дверь захлопнулась. Я стучал. Я… кричал.» Но разве это меняло суть? Люди – «его» люди – остались там. В Аду. А он – здесь. На свободе. Раньше звание «Глава Маяковской» он носил с гордостью, как орден. Теперь оно висело на нём, как проржавевшая, позорная табличка на двери в заброшенный морг. Он чувствовал их взгляды в спину – Шелеста, Мика, даже Прыща. Взгляды, в которых уже не было прежнего доверия, а был лишь вопрос.