Влад М – Шесть метров над землёй (страница 7)

Она поставила один стакан перед ним на стол — без вопроса, без «вам чёрный или с молоком». Просто поставила.

Марк посмотрел на стакан. Чёрный, без сахара, без молока. Именно так.

Он не спросил. Запомнил.

Лена села на стул напротив — не на краешек, не боком, а нормально, прямо, как садится человек, который не собирается никуда торопиться, но и задерживаться без причины не станет. Открыла папку. Не поздоровалась — просто открыла.

— Не опоздал, — сказал Марк.

— Две минуты, — ответила она, не поднимая взгляда от папки.

— Ты написала «не опаздывай».

— Профилактика. — Она подняла взгляд — зелёные глаза, острые, внимательные, такие, которые не скользят по собеседнику, а именно смотрят: фиксируют, оценивают, запоминают. — Ты читал отчёт по третьему кварталу?

— Читал сегодня утром.

— Страницу восемь?

— Страницу восемь в первую очередь.

Лена смотрела на него секунду. Потом:

— И что думаешь?

— Методология по оборачиваемости неверная. Считаешь от даты отгрузки вместо даты поступления заказа. Это даёт плюс восемь процентов к показателю. Красиво, но нечестно.

Она не моргнула. Не стала защищаться, не стала объяснять, почему так получилось. Просто перелистнула страницу в папке и кивнула — один раз, чуть заметно.

— Ты прав, — сказала она.

Марк ждал «но». «Но» не последовало.

— Ты прав, — повторила она, и это был не рефлекс вежливости, а констатация. — Я пересчитаю. Это меняет декабрьский прогноз.

— На двенадцать процентов вниз по факту против прогноза.

— Примерно. — Лена взяла кофе, сделала глоток — спокойно, не торопясь, без того нервозного движения, которое бывает у людей, которым неловко от признания ошибки. Ей было не неловко. Она просто признала ошибку и уже думала о том, что делать дальше. — Значит, надо менять прогноз. Лучше плохая правда, чем красивая ложь.

— Согласен.

Она посмотрела на него. Небольшая пауза — не неловкая, оценивающая.

— Ты всегда приходишь раньше всех, — сказала она. Не вопрос — наблюдение.

— Привычка.

— Откуда?

Он мог сказать: из детства, из хрущёвки, из тех лет, когда надо было уходить до того, как мать проснётся. Не сказал.

— Просто привычка.

Лена приняла ответ без давления. Не стала уточнять, не стала показывать, что ответ недостаточен. Взяла ручку, сделала пометку на полях папки.

— Тогда поговорим о декабре, — сказала она. — У меня три варианта действий. Первый — консервативный, минимизация рисков. Второй — агрессивный, давим на поставщиков по срокам. Третий — мой.

— Третий.

— Почему сразу третий?

— Потому что первые два я сам могу предположить. Интересно то, что не очевидно.

Лена смотрела на него секунду — с тем выражением, которое не было улыбкой, но было близко к ней.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда слушай.

7.

Она говорила час двадцать.

Без воды, без корпоративного языка, без «синергий» и «таргетов», которые Марк ненавидел — не потому что они были неправильными словами, а потому что они были пустыми, они заменяли мысль звуком. Лена говорила нормально: цифра, логика, вывод. Если вывод спорный — она сама его маркировала: «это моё предположение, не факт». Если он не соглашался — она не обижалась, не настаивала ради того, чтобы настоять. Слушала его аргумент. Думала. Либо принимала: «Верно, я не учла» — либо объясняла, почему нет: «Нет, потому что вот здесь вот этот фактор, который ты не видишь с логистики, но я вижу с финансов».

Это было редкостью. Марк работал с разными людьми за полтора года в компании — были умные, были быстрые, были честные. Редко кто умел сочетать все три одновременно и при этом не быть неприятным.

В какой-то момент он поймал себя на том, что не думает о декабрьских цифрах. Думает о том, как она говорит.

Темп — быстрый, ровный, без торопливости. Как хорошо отлаженный двигатель: не тот, что ревёт и тратит впустую, а тот, что работает точно и экономно. Руки лежат на столе спокойно — без нервных жестов, без постукивания пальцами. Когда подчёркивает важное, правая рука чуть двигается вперёд — не жест, уточнение. Акцент. Голос ровный, без повышений, без тех интонационных украшений, которыми люди пытаются компенсировать недостаточно убедительный аргумент.

Он поймал себя — и вернулся к цифрам.

В 10:27 они закончили. Лена собрала папку, выровняла листы — аккуратно, по краю. Встала.

— Пришлю новый прогноз до конца дня, — сказала она.

— Хорошо.

Она взяла оба пустых стакана из-под кофе — свой и его. Марк не успел сказать «брось, сам уберу», как она уже держала оба.

— Варшавская.

Она остановилась у двери. Обернулась.

— Откуда ты знала, что мне чёрный без сахара?

Она смотрела на него секунду. Потом пожала плечом — одним, лёгким движением.

— Ты каждое утро берёшь кофе из автомата в холле, — сказала она. — Без молока, без сахара. Уже пятый раз с тех пор, как я здесь.

— Ты считала.

— Я наблюдаю. Это другое.

Пауза.

— Гордеев, ты интересный, — сказала она. — Уже говорила.

Развернулась и вышла. Дверь закрылась — тихо, без хлопка.

Марк остался один. Смотрел на закрытую дверь. Потом — на стол, где стоял пустой стакан, который она унесла. Просто взяла и унесла. Между делом.

Думал: я наблюдаю. Это другое.

Думал: ты интересный.

Думал: хватит. Работа.

Открыл компьютер. Начал работать. Но фраза крутилась фоново — тихо, как музыка из соседней комнаты, которую не слышишь отчётливо, но знаешь, что играет.

8.

День шёл своим ходом — тем особым рабочим ходом, который хорошо знаком людям, у которых работа настоящая, а не имитация работы. Марк умел работать. Это было одним из немногих вещей, в которых он не сомневался: он делал своё дело хорошо — не потому что это было написано в его резюме или потому что Волконский ценил, а просто потому что умел и потому что не умел иначе. Делать плохо казалось ему странным — как намеренно идти медленно, когда можешь быстро.

В 11:00 — летучка с отделом. Семь человек вокруг стола переговорной: Дима из аналитики, Света из документооборота, трое логистов, юрист и Саша — самый молодой, недавно взятый стажёр, который всегда приходил на пять минут раньше и садился ближе всех к доске. Марк вёл летучку так, как вёл всегда: конкретно, без лирики, с конкретными задачами на выходе и с точным временем. Тридцать минут — это тридцать минут. Он ценил чужое время так же, как своё.

Сегодня разбирали задержку по одному из контрактов. Дима выяснил, что задержка была на стороне таможни — документ завис на три дня из-за ошибки в коде товара. Марк слушал, задавал точные вопросы, добился конкретного: кто исправляет ошибку, в какой срок, кто контролирует. Всё. Тридцать одна минута — одна лишняя, но Дима ещё сказал что-то про новый программный модуль, это потянуло на минуту. Марк его не останавливал — было уместным.

Когда расходились, Саша остался у двери и сказал: