Влад М – Шесть метров над землёй (страница 3)

На обороте — её почерк, аккуратный, с наклоном вправо: «Горький, я учусь ходить. Врачи говорят, через полгода встану. Потом побегу. А потом — прилечу к тебе. Не скучай. Жди. Твоя маркиза».

Он помнил, как получил этот конверт на автомойке, где тогда работал, — грязный, в мыльной пене, с шлангом в одной руке. Руки дрожали, пока разрывал конверт. Потом увидел фотографию — и что-то внутри, что было сжато в кулак много месяцев, разжалось. Он заплакал прямо там, на виду у клиентов. Хозяин мойки вышел из будки: «Ты чего, Горький?» Марк ответил: «Всё хорошо». И это была правда — впервые за долгое время.

Вторая: Лика стоит. Без коляски. Опирается на руку врача — пожилого швейцарца в белом халате. Стоит. Ноги на земле. Белое пальто на ветру, волосы разметались. На лице — только радость, такая концентрированная и неприкрытая, что фотография, казалось, должна была светиться в темноте. На обороте: «Горький, я иду. Скоро приеду. Жди. Целую. Твоя маркиза».

Третья: Лика идёт сама. Без врача, без коляски — с палкой в левой руке, старой, с потёртой рукоятью, которую она потом привезла в Москву и поставила у входной двери. Белое пальто развевается, как флаг или как крыло. Она смотрит в объектив — уверенно, без вопросов. На обороте — три слова: «Я возвращаюсь. Скоро».

Три фотографии. Три этапа одного года. Год ожидания, упакованный в бумагу девять на тринадцать сантиметров — который поместился во внутренний карман куртки и жил там с тех пор, переходя из куртки в куртку, из сезона в сезон, как самое важное, что у него есть.

Марк смотрел на них в неверном свете.

Думал: вот оно. Вот, что было настоящим. Он умел это — ждать, держать, не отпускать. Это он умел хорошо.

Но сегодня ночью, стоя здесь, пришёл вопрос, который жил в глубине уже несколько месяцев и наконец нашёл слова:

А что, если держать — это тоже способ не пустить? Не её держать. Себя.

Он убрал фотографии обратно. Привычным жестом — первая, вторая, третья, ровно, одна к другой. Застегнул карман.

Достал сигарету. Он курил редко — только в те моменты, когда внутри становилось тесно, как в комнате, из которой вытащили весь воздух. Щёлкнул зажигалкой. Огонёк вспыхнул, тут же задрожал под ветром. Марк прикрыл его ладонью, закурил.

Дым унесло сразу. Ветер не дал задержаться — никакой театральности.

5.

Три года.

Марк стоял и думал: что такое три года? В детстве три года — вечность: от шести до девяти — целая другая эпоха, с другими страхами и другими интересами. В юности три года — срок: достаточный, чтобы что-то изменить, и недостаточный, чтобы забыть. Сейчас — он не знал. Три года казались и длинными, и короткими одновременно, как бывает с любым отрезком, у которого есть чёткие точки: вот начало, вот конец. Начало — авария на МКАД. Конец — пока не обозначен.

В первый год после аварии Марк работал на автомойке. Работа для рук — простая, понятная. Приходишь в восемь, уходишь в шесть, берёшь шланг, моешь машины, получаешь деньги. Деньги уходили на аренду комнаты в коммуналке неподалёку от гаража «Спутник» — маленькой, с окном во двор, с трубой, которая гудела по ночам. В той комнате он провёл год. Честный год — без претензий, без иллюзий. Ждал писем из Швейцарии. Ходил к дяде Мише в выходные. Разговаривал с Яном по телефону. Иногда выходил на пустырь у ТЭЦ и просто стоял.

Потом пришла третья фотография. Потом — через несколько недель — она позвонила. Он открыл дверь — и она стояла на пороге. В белом пальто. С палкой. Живая. Он обнял её — слишком крепко, она ойкнула, не отстранилась. Сказал «я люблю тебя» — первый раз без страха, как выдыхают после долгого погружения. Она сказала «я тоже».

Это было настоящим. Это было правдой.

Потом всё начало меняться. Постепенно, неочевидно. Как медленная химическая реакция — видишь результат, не видишь процесс.

Волконский предложил работу — сказал: «Ты понимаешь технику. Ты честен. Этого достаточно». Марк согласился — не ради денег, ради желания доказать, что может быть больше, чем уличный гонщик. Волконский подарил квартиру, Марк не отказался. Они начали жить вместе — по-настоящему, каждый день, с утренним кофе и вечерними ужинами.

Поначалу было хорошо. Он это помнил точно.

Потом Лика изменилась — или он изменился, или они изменились оба. Страх — вот что появилось в ней после комы. Не слабость, не сломленность — именно страх. Тихий, умный, работающий изнутри. Страх потерять — и поэтому держать. Держать крепче, чем нужно.

Марк не злился на это. Он понимал умом — полностью, чисто. Но понимание умом и жить-с-этим-каждый-день — разные задачи.

Он затянулся последний раз, затоптал окурок о бетон. Спросил себя честно — как умел только в темноте и в одиночестве: как давно это началось?

Ответ пришёл неудобный. Не сегодня. Раньше.

6.

Флэшбэк пришёл без предупреждения — они никогда не предупреждали.

Ему двенадцать лет. Хрущёвка на Юго-Западе. Кухня — маленькая, с жёлтыми обоями в цветочек, которые помнили советские времена и не торопились их отпускать. Вечер. Мать стоит у плиты — ещё не та мать, что будет потом, а другая, до того как отец погиб. Жарит картошку — запах подсолнечного масла и чуть горелого лука: уютный и острый одновременно, запах, который Марк помнит острее любого другого. Радио на подоконнике бормочет что-то про погоду. За окном — тёмный двор, тусклый фонарь, скамейка у подъезда, где сидят две соседки — Нина Петровна и Антонина Сергеевна — и обсуждают всё подряд, по очереди, методично, как будто это работа.

Отец приходит в семь. В робе, в масле, устал — видно по тому, как он ставит ботинки у порога, как снимает куртку: без раздражения, без силы, просто аккуратно. Он не любил беспорядка, отец. Всегда убирал за собой, всегда ставил на место. Это тоже была форма усталости — та, что не позволяла себе распуститься.

Марк сидит за кухонным столом с учебником математики. Задача про поезда — два поезда выехали навстречу друг другу из пунктов А и Б. Первый со скоростью семьдесят километров в час. Второй — пятьдесят. Когда встретятся? Марк не понимает — не потому что тупой, потому что не видит смысла: зачем им навстречу, что будет, если один остановится.

Отец садится рядом. Берёт карандаш из стакана. Не объясняет формулой — рисует на полях тетради картинку: два паровозика на рельсах, крестик в точке встречи.

— Смотри, — говорит он. — Им не обязательно встречаться. Задача просто хочет знать, когда это случится, если они едут. Это важно знать заранее.

— А если один остановится? — спрашивает Марк.

Отец думает секунду.

— Тогда они или не встретятся никогда, или второй доедет до стоящего. Зависит от того, кто остановился — и почему.

Мать ставит на стол тарелки. «Ешьте, пока горячее».

Они едят втроём. Радио бормочет. За окном соседки расходятся по домам — стемнело. Отец рассказывает что-то про завод, мать слушает, кивает, улыбается. Марк ест и думает про паровозики. Про встречу. Про то, что важно знать заранее.

Через три года отец погибнет на МКАД. В 3:47 ночи. На той же дороге.

Флэшбэк оборвался.

Марк стоял на пустыре. Дышал — раз, два, три, четыре. Ровно.

Что бы сказал отец сейчас?

Наверное, что-то про поезда. Про то, что важно знать заранее — кто остановился и почему.

Второй флэшбэк пришёл сразу — плотнее, тяжелее.

МКАД, 143-й километр. 3:47 ночи. Асфальт дышит после дождя — маслянистый, чёрный, живой. Чёрная девятка режет правый ряд. Двигатель кричит — не ревёт, именно кричит, требует, не умеет просить. Рядом — она. Белое пальто. Голова запрокинута — смеётся, со слезами в уголках глаз, потому что три метра над асфальтом — единственное место, где рёбра не давят на лёгкие. Единственное место, где боль не успевает за тобой.

Марк чувствует их раньше, чем видит. Фары сзади. Две. Четыре. Восемь. Водитель «Камри» с мигалкой — тот, кто убил отца на той же дороге, в тот же час. Но Горький не сбрасывает газ.

Она кладёт ладонь на его кулак.

— Я с тобой, — говорит она.

Он не отвечает. Слова здесь ничего не весят.

Сзади — удар. Мир раскалывается. Три кувырка. Бетон. Темнота.

Белое пальто на асфальте — как упавший ангел.

Именно здесь флэшбэк всегда обрывался.

Марк дышал — четыре секунды вдох, четыре задержка, четыре выдох. Флэшбэк уходил медленно, оставляя влажный след.

Он так и не видел, что было после — только тот момент. Потом провал. Потом он просыпался уже в больнице, со сломанными рёбрами и разбитой головой, и первым делом спрашивал медсестру: «Как она?»

«Стабильно тяжёлое», — отвечала медсестра каждый раз.

Стабильно тяжёлое. Два слова, которые могут означать всё или ничего. Он выучил их наизусть за те дни, пока лежал и ждал. Они стали частью его словаря — тем языком, на котором говорит ожидание.

7.

Телефон завибрировал в кармане.

Марк вздрогнул — не ожидал этого в тишине. Достал. Экран: «Ян».

Принял вызов.

— Не спишь? — спросил Ян. Голос тихий, с хрипотцой человека, который заставил себя не спать. На заднем плане — тишина квартиры: домашняя, тёплая, с едва слышным бурчанием холодильника.

— Нет.

— Я тоже. Катька уснула, я на кухне, чай завариваю. — Звук льющейся воды. — Ты где?

— На пустыре у ТЭЦ.

Молчание. Не удивлённое — Ян знал его достаточно, чтобы не удивляться чужим маршрутам. Скорее внимательное.

— Зачем? — спросил Ян наконец.