Влад М – Шесть метров над землёй (страница 4)

— Не знаю.

— Горький. — Ян произнёс прозвище своим особым способом: не как кличку, не как имя, а как что-то среднее — короткое, точное, безоценочное. Вложил в него всё, что не умел сказать развёрнуто. — Всё нормально?

— Смотря что считать нормальным.

— Ты сам знаешь, что я имею в виду.

— Знаю. Физически — да.

— А остальное?

Марк посмотрел на выцветшую стартовую линию у ног.

— Ян, ты помнишь, как это всё начиналось? Здесь?

— Помню. — В трубке звякнула ложечка о кружку. — Ты на девятке. Я орал с обочины. Кирюха бесился. Дядя Миша привёз термос с кофе, как будто мы на пикник собрались.

— Он и сейчас так делает.

— Дядя Миша неизменен. — Ян тихо усмехнулся — тепло, по-домашнему. — Это хорошо. Хорошо, когда что-то остаётся.

Помолчали. Марк слышал, как Ян пьёт чай — маленькими осторожными глотками.

— Хорошее было время, — сказал Марк.

— Живое, — поправил Ян, как всегда. Это была его постоянная поправка — Марк знал её наизусть и всегда ждал. — Живое было время. Сейчас тоже живое, просто другое.

— Другое. — Марк перекатил слово. — Да.

Снова пауза — нужная, не неловкая. Между ними такие паузы всегда были нужными: они умели молчать вместе с пятнадцати лет.

— Ты с ней поговорил? — спросил Ян. Осторожно, но прямо.

— Нет.

— Надо бы.

— Знаю.

— Я не в укор, — сразу добавил Ян. — Просто надо. Видно со стороны. Катька тоже говорит.

— Катька много говорит.

— Катька умная. — В голосе Яна появилась нота, которая всегда появлялась, когда он говорил о ней: не нежность — что-то крепче нежности. Уверенность человека, который однажды выбрал и с тех пор не сомневается. — Она говорит точно.

— Знаю. Ян, проблема не в том, что я не хочу. Проблема в том, что не знаю как. Что говорить — знаю. Как сказать — нет.

— Ты три года назад тоже не умел говорить ни о каких вещах, — сказал Ян. — А потом сказал ей «я люблю тебя» в дверях своей коммуналки — и не умер.

— Это другое.

— Всё одно и то же, — сказал Ян просто, и Марк почти увидел, как тот пожимает плечами у своей кухонной плиты с кружкой в руке. — Берёшь — и говоришь. Страшно — и всё равно говоришь. Это единственный способ.

Марк поднял взгляд к небу. Плотное, серое, без единой звезды. Москва никогда не была звёздной — слишком много огней снизу. Но они были — за этой серой плотью. Никуда не девались только потому, что их не видно. Это знание почему-то было важным.

— Ладно, — сказал Марк после долгой паузы. — Иди спать, Ян.

— И ты езжай. Холодно же.

— Сейчас.

— Горький.

— Что.

— Ты хороший человек, — сказал Ян просто, без паузы для эффекта, без интонации, которая просила бы благодарности. — Просто иногда сам себе мешаешь.

Марк усмехнулся — невидимо, в темноту.

— Спокойной ночи.

— Спокойной.

Он убрал телефон.

«Ты хороший человек. Просто иногда сам себе мешаешь».

Ян умел говорить простые вещи. Может, поэтому они попадали точнее, чем сложные: без рикошета, без потери в переводе.

8.

Марк вернулся к машине. Постоял у водительской двери — рука на ручке, не открывает. Смотрел на пустырь последний раз, с тем ощущением, которое бывает, когда знаешь, что уходишь, но не готов закончить.

Ветер усилился — принёс с собой первые капли дождя. Мелкие, почти невидимые: скорее ощущение влаги на щеках, чем настоящий дождь. Октябрь давал предупреждение — спокойное, без угрозы. Просто: пора.

Он сел за руль. Закрыл дверцу. Включил двигатель. «Фольксваген» завёлся тихо — послушно, без единого лишнего звука. Хорошая машина. Правильная машина. Совершенно не его.

Подождал, пока прогреется. Дворники щёлкнули и заработали — первые капли дождя, уже настоящие, не предупреждение. Октябрь сдержал слово.

Достал телефон. Открыл переписку с Ликой. Её последнее: «Ладно».

Напечатал: «Еду домой. Прости, что не предупредил».

Отправил. Убрал телефон.

Потом снова достал его.

Это движение — убрать и тут же достать — было не рассеянностью. Это было решением, которое он принимал последние три дня каждый вечер и каждый вечер не принимал. Открыл другой чат.

Переписка с Леной Варшавской, финансовым директором, которая работала в компании второй месяц и уже успела поспорить с ним четыре раза. Каждый раз — по делу. Каждый раз — без лишних слов. Каждый раз — так, что он не мог просто отмахнуться, потому что она была права как минимум наполовину, а это само по себе было редкостью.

Её сообщение пришло три дня назад:

«Гордеев, ты интересный. Не как все. Надо выпить кофе. Обсудим поставки».

Он открывал его каждый день и закрывал, не ответив.

Сейчас напечатал: «Кофе? Завтра. 9:00».

Задержал палец над кнопкой.

Нажал.

Убрал телефон. Тронулся с места. Машина выехала с пустыря на дорогу — тихо, без пафоса, без рёва двигателя. «Фольксваген» не умел реветь. Это была его главная черта.

Фары разрезали темноту ровными полосами. Дождь начинался по-настоящему: тихо, обстоятельно, как всё, что приходит надолго. Дворники работали методично — раз, раз, раз. Марк ехал по ночной Москве — не торопясь, держа ровно семьдесят там, где можно было восемьдесят. Огни высоток справа. Пустые полосы проспекта. Редкие машины навстречу — каждая со своей историей, каждая куда-то и зачем-то.

Во внутреннем кармане куртки лежали три фотографии.

В телефоне висело одно отправленное сообщение о кофе.

Впереди — квартира в Сколково. Тихая, светлая, правильная. В которой ждала девушка, которая любила его — в этом он не сомневался. В которой было тихо так, что это тихое иногда давило сильнее любого шума.

Он не знал ещё — не мог знать в эту ночь, — что именно здесь, пока он стоял на пустыре и смотрел на выцветшую стартовую линию и разговаривал с Яном в трубку, что-то начало сдвигаться. Медленно, без объявления. Как плита в фундаменте — незаметно для глаза, но уже по-другому. Уже необратимо.

Он ехал домой.

К ней.