Влад М – Шесть метров над землёй (страница 27)

Дядя Миша показал место на левом крыле — нижний край, там, где металл уходит под пластиковый порожек. Ржавчина была начальная, маленькая, с пятикопеечную монету, но если не остановить — пойдёт дальше, потому что ржавчина не умеет останавливаться сама. Марк осмотрел, потрогал пальцем: металл ещё держал, не прогибался. Значит, не критично, но надо.

— Преобразователь есть? — спросил Марк.

— Вон, на третьей полке. Красная банка.

Марк нашёл — красная банка с белой надписью, почти полная. Взял наждачную бумагу из ящика. Сел на корточки у крыла.

Начал зачищать.

Это была монотонная работа — методичная, требующая внимания, но не мысли. Хорошая работа. Именно такая, какая нужна была сейчас: руки заняты, голова свободна. Марк зачищал ржавчину — мелкой наждачкой, круговыми движениями, терпеливо, — и думал.

Думал о том, что дядя Миша кашлял.

Он не кашлял сейчас — сейчас дядя Миша разбирал что-то на верстаке, молча, спокойно. Но Марк помнил прошлый раз: тот кашель, который пришёл неожиданно и долго не уходил, и как дядя Миша отвернулся к стене и кашлял, придерживая бок, и потом вернулся и сказал «пыль» — и они оба сделали вид, что это была пыль.

Марк решил — сегодня скажет.

Не сейчас. Сначала работа. Потом Ян приедет к двум. Потом — скажет.

Он продолжал зачищать.

За воротами начинало светать — рассвет из бледного стал светло-серым, потом к нему добавилось немного оранжевого с востока, и гараж стал чуть светлее, хотя переносная лампа продолжала гореть. Октябрьский свет в Москве — особенный: не яркий, не тёплый, но честный. Он не обещает того, чего не даст.

Флэшбэк пришёл снова — другой, ближе.

...Ему восемнадцать. Мать ушла в запой — очередной, из тех, что длились по две-три недели. Он приходил в гараж каждый день, не только в субботу: просто потому что здесь можно было быть. Дядя Миша не спрашивал. Он просто открывал ворота и говорил: «Левый борт надо зачистить». Или: «Карбюратор смотри». Или просто молчал и наливал кофе. Однажды — один раз за все эти годы — Марк не выдержал. Сел на ведро и сказал: «Дядя Миша, она снова пьёт». Дядя Миша не повернулся от верстака. Помолчал. Потом сказал: «Знаю». Ещё помолчал. «Это не твоя вина, Горький. Это её болезнь. Запомни разницу». Марк запомнил. Не сразу принял — но запомнил...

— Горький.

Марк поднял голову.

Дядя Миша стоял у верстака и смотрел на него.

— Ты слышишь меня?

— Слышу. Задумался.

— Я говорю: преобразователь наноси сверху, тонким слоем. Не мажь много — лишнее не помогает.

— Понял.

Марк открыл банку. Нанёс — тонко, как сказано. Кисть шла ровно.

Думал: вот так. Вот так с ржавчиной — тонкий слой, терпение, не торопить. И с людьми так же, наверное. Дядя Миша всегда знал это без слов.

6.

Ян приехал в 13:52 — за восемь минут до обещанного «к двум», что для него было почти точностью.

Марк услышал его ещё снаружи — Ян никогда не умел ходить тихо: его шаги были широкими, уверенными, с тем особым звуком человека, который знает, куда идёт и не сомневается. Потом — голос:

— Миш, ты здесь? Горький приехал?

— Оба здесь, — отозвался дядя Миша.

Ворота открылись шире. Ян вошёл — в куртке нараспашку, несмотря на октябрь, с термосом в одной руке и пакетом в другой. Увидел Марка — широко улыбнулся.

— Горький! — Хлопнул его по плечу — крепко, по-своему. — Давно не виделись.

— Вчера виделись, — сказал Марк.

— Это не считается. Вчера мы ели. Сегодня — работаем. Это другое. — Он поставил пакет на верстак, поднял крышку: бутерброды, завёрнутые в бумагу. Посмотрел на дядю Мишу: — Катька передала. Сказала: «Они там без еды сидят».

— Катька умная женщина, — сказал дядя Миша.

— Умнее нас всех вместе взятых. — Ян поставил термос. — Кофе свежий, я только что сделал. Она сказала «с корицей» — вы уж извините, я не спорю.

— С корицей — хорошо, — сказал дядя Миша.

Ян оглядел гараж, потом девятку, потом Марка — с тем быстрым, оценивающим взглядом, который всегда был у него: не назойливым, но точным. Увидел, что Марк работал у крыла. Поднял брови:

— Ржавчина?

— Начальная. Поймали вовремя.

— Это хорошо. — Ян снял куртку, повесил на гвоздик рядом с марковым свитером. Потёр руки. — Что делать?

— Пороги с правой стороны надо смотреть, — сказал дядя Миша. — Там подозрительное место.

— Понял. — Ян взял фонарик, лёг на спину, заехал под машину без лишних слов. — О, вот оно. Вижу. Миш, тут немного, но есть.

— Как далеко зашло?

— Поверхностно. Металл держит. Обработать — и порядок.

— Хорошо.

Они работали втроём — каждый на своём месте, каждый с пониманием, что делать, без лишних слов и без лишних движений. Это было их общее умение, выработанное годами: работать рядом молча, без суеты. Дядя Миша говорил: «Настоящая работа — она тихая. Шум — это когда не знают, что делают».

Марк закончил с левым крылом, дал преобразователю начать работу, перешёл к двигателю. Взял ветошь, начал протирать — методично, по-деловому. Двигатель был почти готов: большинство деталей осмотрены, часть заменена, часть восстановлена. До сборки оставалось немного — может, ещё два-три выходных.

— Горький, — позвал Ян из-под машины.

— Что.

— У тебя тут что-то с тягой. Посмотри с моей стороны.

Марк обошёл машину, лёг рядом с Яном. Под днищем пахло металлом и старой смазкой — тот запах, который он помнил с шестнадцати лет и который не менялся.

— Вот, — Ян посветил фонариком. — Видишь? Хомут.

— Вижу. Надо заменить.

— Есть у тебя?

— Должны быть. Миш, хомуты восьмёрки есть?

— Левый нижний ящик, — ответил дядя Миша. — Там в коробке.

Они с Яном вылезли. Марк нашёл хомут, вернулся под машину. Ян светил фонариком. Работали молча — привычно, как люди, которые делали это много раз, пусть и в разных составах.

— Катя как? — спросил Марк, не отрываясь от работы.

— Катька? — Ян усмехнулся. — Катька уже на тридцать второй неделе. Говорит, живот такой, что за стол не садится — стол мешает. Я говорю: давай стол передвинем. Она говорит: не надо двигать стол, надо рожать быстрее.

Марк засмеялся — коротко, в темноте под машиной.

— Она права.

— Она всегда права. Это её особенность. — Ян помолчал. — Слушай, Горький. Она у тебя как сейчас?

Марк закрутил хомут. Подтянул.

— Нормально, — сказал он.

— Горький.

— Я слышу.