Влад М – Шесть метров над землёй (страница 17)

Профессиональный интерес — понятно, она аналитик по природе, наблюдает всё и всех, это её способ существования. Но сырники — это не профессиональное. Сырники — это личное. Она сказала что-то личное. Без приглашения, но и без навязчивости — просто сказала и ушла.

Марк поставил стакан.

Думал: она интересный человек. Это был факт. Не оценочный, не романтический — просто факт, как то, что у неё правильная методология и она приходит в восемь утра. Интересный человек: говорит точно, наблюдает честно, не тянет туда, куда не зовут. Это редко.

Он убрал этот факт — аккуратно, как убирают документ в папку: не выбросил, просто убрал.

Вернулся к работе.

8.

В 15:00 юристы ответили на письмо Лены.

Марк узнал об этом, потому что она прислала ему письмо с пометкой «важно» через пять минут после того, как юристы ответили. Она добавила своё резюме — пять строк, чётко: что ответили, что это означает, что надо сделать до пятницы, кто должен это сделать. Последняя строчка: «Жду подтверждения от тебя, что ты берёшь питерский контракт на себя, или я беру на себя переговоры — как тебе удобнее».

Марк читал это письмо и думал: вот как это работает. Вот как должны работать люди рядом — не тянуть одеяло, не ждать команды, не играть в иерархию ради иерархии. Просто: вот ситуация, вот решение, скажи, кто что берёт.

Он ответил: «Беру сам. Звоню им сегодня до шестнадцати».

Она: «Хорошо».

Одно слово. Точка.

Он позвонил питерскому поставщику в 15:20. Разговор занял сорок минут — сложных, с торгом, с объяснением, почему изменение в спецификации необходимо, с убеждением юристов с их стороны. Марк говорил спокойно, конкретно, без давления — он давно понял, что давление работает в краткосрочной перспективе и создаёт проблемы в долгосрочной. Убеждение — медленнее, но прочнее.

К 16:00 договорились. Изменение будет внесено до четверга. Письменное подтверждение придёт сегодня вечером.

Он написал Лене: «Питер решён. Подтверждение до вечера».

Она ответила через минуту: «Отлично. Пятница будет нормальной».

Он улыбнулся — коротко. Пятница будет нормальной. Уверенно так сказала — как человек, который привык превращать неопределённость в задачи.

9.

В 17:30 он дал себе двадцать минут — встал из-за стола, подошёл к окну, просто стоял.

Москва в этот час начинала темнеть — октябрь, рано, в половину шестого уже сумерки. Огни Третьего кольца зажигались снизу вверх по мере того, как темнело небо. Башни делового центра включали вечернюю иллюминацию — не яркую, деловую: светились этажи, где ещё работали. Марк смотрел на это и думал — ни о чём конкретном, просто смотрел и давал голове отдохнуть от цифр.

Потом его накрыл флэшбэк — не тяжёлый, лёгкий, как запах.

...Ему девятнадцать лет. Гараж «Спутник», вечер. Дядя Миша стоит у верстака — в рабочем комбинезоне, с кружкой кофе, смотрит на двигатель девятки, который они разобрали и теперь не торопясь собирают обратно. Тихо — только инструменты, только иногда дядя Миша что-то мычит вполголоса. Снаружи — ночь, ноябрь, холодно. Внутри гаража — тепло, пахнет маслом и кофе. Марк закручивает болт, дядя Миша смотрит и молчит. Потом говорит: «Горький, тебе нравится это?» — «Что именно?» — «Вот это. Руками. Видеть, что получается». Марк думает. «Да», — говорит он. Дядя Миша кивает: «Тогда это — твоё. Не бросай. Даже если будет другое». Марк не понимает тогда, что именно имеется в виду под «другим». Сейчас — понимает...

Флэшбэк ушёл.

Марк стоял у окна и смотрел на огни.

Думал: дядя Миша не бросай. Я не бросаю. Я езжу к нему. Девятка стоит в гараже разобранной, и это ничего — она не торопит. Мы соберём.

Но — когда? Когда последний раз он был там? Три недели назад. Три недели — это долго.

Он взял телефон. Написал дяде Мише: «Как дела? Буду в эту субботу, если не против».

Ответ пришёл быстро — дядя Миша отвечал медленно обычно, но сегодня, видимо, был рядом с телефоном: «Жду. Кофе сварю. Как ты?»

Марк написал: «Нормально. В субботу расскажу».

Дядя Миша: «Добро».

Одно слово. Точка. Как у Лены — коротко и без лишнего. Марк подумал: они похожи в этом — дядя Миша и Варшавская. Говорят ровно столько, сколько правда.

10.

Он уехал из офиса в 19:15.

Не потому что всё было сделано — никогда не бывает так, чтобы всё было сделано, работа бесконечна. Просто в какой-то момент надо останавливаться — это тоже дядя Миша: «Горький, двигатель не должен работать без остановки. Перегреется. Дай остыть».

В машине первым делом проверил телефон.

Лика написала в 16:40: «Была у Марины Игоревны. Хорошо прошло. Иду домой. Что хочешь на ужин?»

Он написал ответ: «Что приготовишь — то и хочу. Выезжаю».

Она: «Тогда суп. Быстро и тепло».

Он улыбнулся. Суп. Быстро и тепло. Конкретно.

Поехал.

Москва вечером была другой, чем утром — об этом он думал каждый раз, хотя ехал по тем же дорогам. Утром город был деловым — собранным, жёстким, с той особой московской серьёзностью, которая бывает у людей, которым есть куда идти и зачем. Вечером — немного мягче. Огни теплее. Люди на тротуарах чуть расслабленнее. Кофейни со светом внутри, где сидят и разговаривают — просто разговаривают, никуда не торопясь.

Марк ехал по Третьему кольцу в правом ряду, держал семьдесят, слушал радио — сегодня включил, в отличие от вчера. Музыкальный канал, что-то джазовое и негромкое. Джаз в машине всегда казался ему немного неуместным — слишком умным для дороги — но сегодня подходило. Просто звук, который не требовал внимания.

Думал про день.

Сырники разогрел. Лика позвонила сказать просто «привет». Лена принесла кофе и сказала «ты сегодня другой». Питерский контракт решили. Пятница будет нормальной. Дядя Миша ждёт в субботу.

Хороший день. Не большой — обычный, рабочий. Но что-то в нём было немного живее, чем вчера.

Въехал в Сколково в 20:01.

11.

Квартира встретила его запахом супа — куриного, с зеленью, с запахом петрушки и чего-то ещё, что он не умел назвать, но знал: это её суп, он всегда так пах.

Светильник в прихожей горел.

Марк разулся, повесил пиджак. Расстегнул воротник — три пуговицы, шея выдохнула. Снял часы. Положил на полку.

Прошёл на кухню.

Лика стояла у плиты — не в «Geneva» сегодня, в домашнем свитере цвета лаванды, который Марк видел впервые. Новый, что ли. Или давно был, он просто не замечал. Волосы распущены, без пучка. Она помешивала суп и напевала что-то тихо — себе под нос, почти неслышно.

Услышала его. Обернулась.

Улыбнулась.

Не вежливо. Не дежурно. Просто — улыбнулась ему, как улыбаются человеку, которому рады, без объяснений и без условий. Та улыбка — с маленькой складкой у левого глаза.

Марк остановился в дверях.

Думал: вот оно. Вот это — живое.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

— Вовремя. Суп как раз.

Она выключила плиту. Поставила кастрюлю на подставку. Начала разливать по тарелкам — аккуратно, без спешки.

Марк подошёл к раковине, вымыл руки. Вытер. Сел за стол.

Смотрел на неё.

Лавандовый свитер. Распущенные волосы. Та улыбка. Запах супа. Светильник в прихожей, который она всегда оставляла.

Думал: я люблю тебя. Это по-прежнему правда.