Влад Григорьев – Ты - это Я. (в трех частях) (страница 6)
Влад пристроился у окна, откинув голову на прохладное стекло. За окном мелькали поля, редкие перелески, дачные домики с покосившимися заборами. Солнце только недавно взошло, окрашивая вагон в теплые, почти медовые тона.
Электричка шла неспешно, и чем дольше ехали, тем сильнее Влада охватывала странная смесь умиротворения и тревоги. Он выбрал место в середине поезда и в середине вагона — так контролёры добирались дольше всего. Можно было спокойно смотреть в окно, думать о своём.
Свободных мест было достаточно, но постепенно вагон заполнялся. Молодёжь с гитарами, усталые рабочие, бабушки с авоськами — все сливались в один шумный поток. Влад ловил обрывки разговоров, улыбался чьим-то шуткам, но сам оставался в стороне.
На одной из станций в вагон вошли двое.
Сначала Влад услышал скрип протеза, потом увидел их: двое пожилых мужчин, один — с пустым рукавом, закатанным у плеча, второй — опирался на палку, его правая нога неестественно выворачивалась при каждом шаге. На пиджаках у обоих висели медали, но не парадным строем, а как попало — будто их прицепили второпях.
— Садись тут, — хрипло сказал однорукий, указывая на свободное место.
Безногий кивнул, тяжело опускаясь на сиденье.
— Спасибо, Петрович. А то нога сегодня совсем не своя…
— Да ладно, — махнул тот здоровой рукой. — Доедем как-нибудь.
Влад невольно отвел взгляд, но образы стариков-инвалидов уже врезались в память. Они напомнили ему отца.
Григорий Гаврилович, капитан запаса, редко надевал ордена — только по большим праздникам. И никогда не рассказывал о войне. Влад с братом Александром пытались расспросить его, но сталкивались с глухой стеной.
— Пап, ну хоть что-нибудь… — приставал когда-то Саша.
— Что «что-нибудь»? — отрезал отец. — Война — она не для рассказов.
И только однажды, на День Победы, когда за столом сидел сосед, такой же седой и грузный, как отец, Влад услышал обрывки воспоминаний.
9 мая. Разговор за столом:
— Ну что, Гриша, помнишь Манчжурию? — сосед налил себе сто грамм, чокнулся с отцом.
Тот помолчал, потом тихо сказал:
— Как забыть…
— А расскажи-ка молодым, — подзуживал сосед, кивая на Влада и Сашу, которые притихли в дверях.
Отец вздохнул, отпил из рюмки.
— Ладно…. Только один раз.
И начал рассказ.
9 августа 1945 года. Накануне к нам приехал генерал. Выстроил всех и говорит:
- Если завтра к вечеру ваши танки будут на той сопке — каждый получит Героя Советского Союза.
Мы тогда даже не знали, что утром начнётся война с Японией.
Я командовал взводом разведки — три танка. На погонах — две звёздочки. Лейтенант.
Перед рассветом двинулись. Шли быстро, без приключений. К полудню уже были на той самой сопке. А к вечеру — и на следующей.
Впереди шёл мой зам, Яшка. Вдруг по рации: «Командир, впереди двое японцев. Ведут колонну пленных китайцев».
Мы подъехали. Японцы увидели нас — и тут же сделали себе харакири. Перерезали горло. Один умер сразу, второй ещё дергался в луже крови.
Яшка стоял бледный, пистолет в руке дрожал.
— Добивай, — сказал я.
Он выстрелил. Один раз. В спину.
Китайцам сказали расходиться и поехали дальше.
Через час Яшка снова вышел на связь: «Командир, впереди домик. Японцы».
Подъехали. Дали залп. Один снаряд угодил прямо в окно — попал в пирамиду с оружием. Взрыв, дым…
Когда рассеялось, подошли ближе. Японцы, кто уцелел, нырнули в подпол. Мы стали их вытаскивать…
А они все — с перерезанными глотками.
Вот так и закончился наш первый день войны.
Героев, конечно, не дали….
Влад вздрогнул, когда электричка резко затормозила. Пожилые инвалиды поднялись, готовясь к выходу.
— Ну, поехали, — кряхтя, поднялся Петрович.
— Пошли… — вздохнул его товарищ.
Они медленно заковыляли к выходу. Влад смотрел им вслед, а в голове снова звучал голос отца.
«Война — она не для рассказов».
Но иногда — только иногда — о ней всё-таки стоит говорить.
Электричка, устало позванивая стыками рельсов, продолжала плестись сквозь начавшиеся сумерки. Она то и дело замирала у безликих столбов, будто переводя дух. Отсутствие контролеров было для Влада маленькой удачей в этом монотонном пути. Гул колес убаюкивал, и мысли снова понесли его в тот далекий вечер Девятого мая, к отцовскому голосу, звучавшему над столом, уставленным скромными солдатскими яствами. В памяти всплыл **Эпизод 2**, рассказанный отцом.
«…Шли уже вторые сутки по чужой, выжженной солнцем земле. Пыль, густая как мука, забивала всё – глотку, глаза, скрипела на зубах. Танкисты вымотались вконец, мечтали хоть о короткой передышке, где можно размять закостеневшие члены и глотнуть воды, не опасаясь снайпера. К вечеру вышли к речушке. Вода, неширокая, но быстрая, сверкала в косых лучах заката. Через нее был перекинут добротный деревянный мост, крепко сколоченный из темного, смолистого леса. Казалось, сама удача: форсируй с ходу – и вот он, желанный привал на том берегу, где уже стелились вечерние тени.
Но командиры, подъехав первыми, решили не спешить. «Давайте перекур устроим здесь, пока свет есть, да и мост проверим на всякий пожарный», – предложил наш комбат, тяжело сползая с брони. Его примеру последовали другие. Скоро весь берег огласился негромким говором, вспыхивали спички, запахло махоркой. Отдышались, покурили – пора и в машины.
И тут, как из-под земли, на том берегу возникла фигура. Человек бежал к нам что есть мочи, отчаянно размахивая руками, кричал что-то невнятное, но явно предупреждающее. Мы замерли, наблюдая. Странный бегун – невысокий, в какой-то не то гражданской, не то военной форме – достиг моста и ринулся по нему навстречу нашим танкам! Все смотрели, недоумевая. Он добежал до самой середины… и вдруг исчез! Будто провалился сквозь доски. Через мгновение появился вновь, но теперь уже мчался обратно, к своему берегу, еще быстрее прежнего.
– Эй, стой! Куда?! – закричали ему наши солдаты, тоже замахав руками.
– Что за чертовщина? – пробурчал механик-водитель рядом со мной.
Японец (а это был диверсант, как потом выяснилось) выскочил на свой берег и юркнул в кусты, словно испуганный зверек. Не успело смолкнуть эхо наших окликов, как страшный грохот разорвал вечернюю тишину. Мост взметнулся в воздух на миг гигантским огненным цветком, рассыпаясь на щепки и обломки. Грохот эхом прокатился по долине. Мы стояли, ошеломленные, глотая едкую гарь. Оказывается, под самой серединой моста была заложена мощная шашка, и этот «горец» ее и активировал. Так мы и застряли у этой проклятой речки на целых три дня, пока саперы не навели хоть какую-то переправу…»
Отец замолчал, его лицо, изборожденное морщинами, было сурово. Он достал свою вечную трубку, а его сосед, такой же седой ветеран с орденской колодкой на потертом пиджаке, – пачку папирос «Север». Зажгли. Дымок заклубился над столом.
– Даааа… – протянул сосед, задумчиво глядя на тлеющий окурок. Голос у него был хрипловатый, будто простуженный. – У нас на германском тоже всяко бывало. Непредсказуемая штука – война. – Он аккуратно потушил бычок в жестяной пепельнице.
Отец выбил пепел из трубки о край стола, звонко постучав ею. Его глаза, обычно теплые, сейчас были полны какой-то старой, невысказанной горечи.
– У нас в роте, знаешь, – начал он снова, наливая себе и соседу по рюмке прозрачной жидкости, – два Героя Советского Союза было. Прошли всю войну, от Москвы до Берлина, хоть бы царапина! А вот у нас им очень не повезло… – Он махнул рукой и, не чокаясь, опрокинул рюмку. Сосед кивнул и последовал его примеру. Отец тяжело вздохнул и начал:
«…Стояли как-то на привале в сосновом бору. Воздух – чистый, пьянящий смолой, после гари и пороха. Справа от дороги лежали аккуратные штабеля свежеспиленных бревен – золотистых, пахнущих древесной силой. Один из Героев, Генка, парень удалой, цыганской смуглоты, весь из себя живой как ртуть, спрыгнул с башни своего танка. «Разомну косточки, подышу!» – крикнул он. У него за поясом комбинезона, как положено, висела «лимонка».
Прыжок он сделал резкий, согнувшись в полете. И вот тут случилось роковое: кольцо гранаты мертвой хваткой зацепилось за пуговицу на его груди. Выпрямляясь, Генка инстинктивно рванулся – и выдернул чеку! Глаза его расширились от ужаса. Мы все, кто был рядом, замерли, увидев знакомый желтый бочонок с характерным рычажком у него на поясе.
– Ложись!!! – заорал он диким, сорванным голосом, лихорадочно дергая гранату, пытаясь отстегнуть ее или сорвать пояс. Но что-то заело, намертво! Доли секунды – и взрыв неминуем. Видя это, Генка метнулся к ближайшему штабелю бревен и нырнул под него, прижимаясь к земле.
И в этот самый миг его друг, второй Герой, Федя – здоровенный, добродушный увалень, – только что открыл люк башни своего танка, стоявшего неподалеку. Он высунулся по пояс, вдохнуть полной грудью этот чудесный лесной воздух. Его лицо было спокойным, даже умиротворенным…
Раздался оглушительный взрыв. Граната рванула под бревнами. Одно из них, расколотое ударной волной, выстрелило длинной, острой щепой, как стрела. Она вонзилась Феде прямо в незащищенный очками-«триплексами» глаз. Он даже не вскрикнул, просто рухнул назад, в башню.
Мы кинулись к нему, к штабелю…. Под бревнами… Генка лежал бездыханный, развороченный собственной гранатой. Федю еще дышащего вытащили… но глаз… и осколки в голове… Так, в одно мгновенье, на мирном привале, из-за проклятой пуговицы, погиб один Герой и навсегда остался инвалидом другой…»