Влад Генделев – Черт в табакерке (страница 12)

— Я знал, что он иногда работал для важных людей. Но не думал, что настолько.

— И не должны были. Он умел хранить чужие дела при себе.

— В этом тоже был Коренев.

Соболев поднялся.

— На сегодня достаточно. Но мне, вероятно, придётся поговорить с вами ещё раз.

— После вчерашнего я уже никуда не тороплюсь.

У двери Соболев остановился.

— Николай Осипович, подумайте до нашей следующей встречи ещё об одной вещи. Не о том, кто мог убить Коренева. Этим займёмся мы. Вспомните последние несколько минут вашего разговора: что лежало на столе, к чему он прикасался, вставал ли с места, открывал ли шкаф. Самые обычные детали.

Ведрин посмотрел на него с некоторым недоумением.

— Вы считаете, среди них может быть что-то важное?

— Не знаю. Но если я сейчас объясню, что именно ищу, завтра вы начнёте вспоминать то, что подходит к моему объяснению. Лучше вспомните вечер таким, каким он был.

На улице Лебедев достал записную книжку.

— Ведрин мне нравится.

— Как человек?

— Как подозреваемый.

— Это я понял.

— Мотив у него серьёзный. Коренев собирался уничтожить его репутацию, они поссорились, Ведрин ушёл сердитым. И всё это произошло незадолго до убийства.

— Хорошо изложено.

— Но вы сейчас скажете, что этого недостаточно.

— Разумеется.

Лебедев закрыл книжку.

— Иногда с вами трудно получать удовольствие от следствия.

— Попробуйте получать удовольствие от обеда. Для следствия это вообще необязательное чувство.

— Мы уже обедали.

— Тогда придётся терпеть.

Они отправились к инструментальной лавке Климова.

Хозяин оказался широкоплечим человеком с густыми усами и неожиданно тонким голосом. Ведрина он вспомнил сразу.

— Николай Осипович действительно заходил вчера вечером. Забирал два резца, которые я ему заказывал из Москвы. Мы ещё поспорили из-за цены, потому что он почему-то считает, что хороший инструмент должен стоить столько же, сколько плохой.

— А вы, видимо, придерживаетесь противоположного мнения, — заметил Лебедев.

Климов серьёзно кивнул.

— Я придерживаюсь мнения, что хороший инструмент должен приносить прибыль тому, кто его продаёт.

— Очень стройная философия.

— Двадцать лет работает.

Соболев спросил:

— В какое время пришёл Ведрин?

Климов задумался.

— Около семи. Может, чуть раньше. Я как раз собирался закрываться через полчаса.

— Долго он пробыл?

— Минут десять, не больше. Взял резцы, поругался со мной, заплатил и ушёл.

— Каким вам показался?

Климов пожал плечами.

— Злым. Но с Николаем Осиповичем трудно понять, сердится он на человека или на качество стали. В тот вечер, кажется, сердился на всё сразу.

— Он рассказывал о ссоре с Кореневым?

— Сказал только, что старик окончательно решил стать совестью всего Петербурга. Я спросил, что случилось, а он ответил, что не хочет говорить.

— После этого куда ушёл, не знаете?

— Домой, наверное. Он живёт неподалёку.

На улице Лебедев сказал:

— Значит, первая часть его рассказа подтверждается.

— Да.

— И это хорошо для него.

— Пока да.

— Вы всё время добавляете «пока».

— Потому что следствие ещё не закончено.

— А когда закончится, вы перестанете?

Соболев задумался.

— Возможно.

Лебедев рассмеялся.

До Канцелярии они решили пройти пешком.

Снег усилился. На Невском уже зажигались фонари, витрины становились ярче, над улицей поднимался пар от лошадей.

Возле небольшого книжного магазина Соболев неожиданно остановился.

— Подождите.

— Что случилось?

— Ничего. Мне нужна книга.

Лебедев посмотрел на вывеску, потом на него.

— Сейчас?