Влад Эверест – Черная смерть (страница 3)
Тяжелое, хриплое дыхание разрывало грудь. Руки Виктора тряслись мелкой дрожью от чудовищного выброса адреналина. Взгляд устремился в черное небо. Ни самолетов, ни мигающих огоньков спутников. Пустота. Это не игра. Двое людей лежат мертвыми у ног. Надо понять. Надо найти доказательства, чтобы не сойти с ума, чтобы убедиться, что это не галлюцинация умирающего мозга.
Подъем на ватных ногах. Осмотр трупов при свете догорающего в луже керосина. Молодой парень с редкими усиками. Шинель грубая, шерстяная, грязная. Под ней — застиранная гимнастерка серо-зеленого цвета. Карманы. Кисет с табаком. Зажигалка. Складной нож. Бумажник. Кожаный, потертый. Дрожащие пальцы раскрыли его. Деньги. Бумажные купюры. Румынские леи. Портрет молодого короля Михая I. Дата выпуска: 1941 год. Виктор моргнул, протер глаза от крови. Не показалось. Еще купюра — 1940 год. Монеты — 1939 год. Ни одной кредитки. Ни одного чека из супермаркета. Ни пластиковых прав. Фотографии — черно-белые, на плотном картоне с зубчатыми краями. Лица из прошлого.
Холодный пот пробил спину, страшнее, чем от ледяной воды. Винтовка. Поднесена к огню. «Steyr-Mannlicher M1895». Клеймо с двуглавым орлом. Год 1917. Но состояние… Она не ржавая. Она смазанная, рабочая, дерево пропитано маслом. Боевое оружие действующей армии. Канонада на севере. Это не карьерные взрывы. Это ритмичная, смертоносная работа гаубичного полка. А сухой, рассыпчатый треск вдали — это пулеметы.
Пазл сложился. Румынский язык, странная форма, деньги с датами, звуки настоящего боя. 1941 год. Великая Отечественная война. Это не сон. В коме не бывает такой четкости ощущений. В бреду не пахнет кровью, дерьмом и сгоревшим порохом так реалистично. Реальность ударила наотмашь.
Вдалеке, со стороны степи, послышались свистки и лай собак. Патруль. Они ищут пропавших. Надо уходить. Нельзя оставаться на месте преступления. Сбор трофеев — быстро, профессионально, руки работали сами. Пояс с тяжелыми кожаными подсумками снят с трупа и застегнут на себе. Винтовка Манлихера проверена и взята в руки. У второго солдата найдена и забрана граната-колотушка. Бескозырка поправлена. В руках — тяжесть настоящего, смертоносного оружия, способного защитить.
Пути назад нет. Самолет улетел. 2024 год остался где-то в недосягаемом будущем. Здесь и сейчас — враг на родной земле. Виктор развернулся спиной к морю и шагнула в высокую, пахнущую полынью траву, навстречу канонаде. Туда, где, судя по звукам, умирала, но не сдавалась Родина.
Глава 2. Чужая земля, свои звезды
Бег по ночной степи не имел ничего общего с утренней оздоровительной пробежкой. Это была изматывающая, звериная борьба с пространством, где каждый шаг вырывался у земли с боем, а легкие горели от нехватки кислорода. Хваленые современные ботинки с мембраной Gore-Tex и анатомической стелькой, конечно, спасали ступни от кровавых мозолей. Мокрая шерсть напиталась влагой, стала тяжелой, жесткой и натирала шею грубым воротником до крови. Ночной ветер, сухой и пронзительный, характерный для причерноморской осени, безжалостно выдувал остатки тепла из разгоряченного тела, заставляя зубы выбивать дробь, а пальцы коченеть на цевье винтовки.
Позади, со стороны берега, доносился лай, который то затихал, пропадая в складках пересеченной местности, то вспыхивал с новой силой, разносимый порывами ветра. Это были не злобные, низкие, уверенные голоса служебных овчарок, от которых кровь стынет в жилах. Это был беспорядочный, визгливый, истеричный брех разномастной деревенской своры. Румыны, видимо, не имели полноценных кинологических расчетов в этом секторе и пустили по следу местных дворняг, натасканных на охрану курятников, а не на поиск диверсанта. Но даже трусливая дворняга, обладающая нюхом и голосом, могла привести вооруженный патруль точно к цели, превратив беглеца в легкую добычу.
Путь пролегал по дну неглубокой балки, прорезавшей степь извилистым шрамом, скрытым от посторонних глаз. Склоны оврага густо поросли жестким, колючим кустарником — держи-деревом и терновником, чьи шипы были острыми как иглы. В темноте переплетенные ветки казались бесконечными рядами ржавой колючей проволоки. Они хлестали по лицу, оставляя горящие царапины, цеплялись за одежду, рвали штанины, словно сама природа, вставшая на сторону врага, пыталась удержать беглеца, не дать ему уйти. В памяти Виктора невольно всплыла карта Одесской области, внимательно изученная перед поездкой на фестиваль. Вывод был неутешительным: если точка приземления находится восточнее Одессы, в районе Григорьевки или Чабанки, то это глубокий тыл румынской 4-й армии. Линия фронта проходит значительно западнее, ближе к Аджалыкскому лиману. Чтобы выйти к своим, нужно двигаться на юго-запад, к морю, или пытаться просочиться через линию фронта у перешейков лиманов. Но там, скорее всего, сплошные минные поля, пулеметные гнезда и секреты, пройти через которые незамеченным практически невозможно.
Спасение от преследующих собак нашлось неожиданно — дно балки оказалось покрыто толстым слоем вязкой, соленой грязи. Лиманная грязь, считавшаяся целебной в мирное время, сейчас стала единственным стратегическим союзником. Она обладала резким, удушливым сероводородным запахом, который надежно перебивал человеческий дух и сбивал со следа даже самых чутких псов. Полкилометра изнурительного марша по чавкающей жиже, погружаясь по щиколотку в холодное, скользкое месиво, закончились выходом на каменистый уступ, где грязь подсохла и превратилась в твердую корку. Лай стих окончательно, растворившись в ночной тишине. Собаки потеряли след, и погоня осталась позади.
Тело рухнуло под раскидистый куст дикой маслины, даря долгожданную передышку. Сердце колотилось о ребра так сильно, что пульс отдавался в ушах глухими, ритмичными ударами. Пришло время перевести дух, восстановить сбившееся дыхание и трезво оценить обстановку. Небо над головой было усыпано мириадами звезд — ярких, южных, по-осеннему холодных и колючих. Созвездие Большой Медведицы, опрокинув свой ковш, четко указывало на Север, служа единственным надежным ориентиром в этой чужой ночи. А зарево… Зловещее багровое зарево стояло на юго-западе, там, где должна быть Одесса. Небо в той стороне то и дело озарялось оранжевыми и желтыми вспышками, беззвучными на таком расстоянии. Спустя несколько секунд долетал глухой, ворчащий гул, похожий на раскаты грома перед надвигающейся грозой. Это работала артиллерия. Враг бил по городу непрерывно, методично перемалывая жилые кварталы и укрепления защитников, не давая им ни минуты покоя.
Необходима была полная инвентаризация имеющихся ресурсов. В руках Виктора — тяжелая трофейная винтовка, австрийский «Манлихер» образца 1895 года, основное оружие румынской пехоты. Система была знакомой по историческим справочникам: затвор прямого действия, открывающийся рывком назад и закрывающийся толчком вперед. Это обеспечивало высокую скорострельность, за что винтовку прозвали «пулеметом среди винтовок» в Первую мировую, но имело существенный минус: открытое окно ствольной коробки, куда легко набивалась пыль и грязь. Пришлось оторвать кусок подкладки бушлата и тщательно, с маниакальной педантичностью, протереть затвор и пазы от налипшего песка — малейшая песчинка могла привести к клину в самый неподходящий момент. В магазине обнаружилась полная пачка на пять патронов калибра 8×50R. Пули тупоконечные, тяжелые, старого образца — попадание такой пули наносит страшные рваные раны, дробит кости в крошево, оставляя выходное отверстие размером с кулак. Еще четыре картонных пачки нашлись в кожаных подсумках убитого солдата. Итого двадцать пять выстрелов. Это ничтожно мало для современной войны, где боекомплект измеряется сотнями патронов, поэтому придется беречь каждый, стреляя только наверняка.
Граната — немецкая М-24, знаменитая «колотушка» на длинной деревянной ручке. Румыны, как верные вассалы Рейха, часто использовали качественное немецкое снаряжение. Это была удача: «колотушка» — вещь надежная, ее можно метать далеко благодаря рычагу ручки. Главное, чтобы терочный запал не отсырел. Проверка нижней крышки показала, что шнурок с фарфоровым шариком на месте и сухой.
Однако самый острый вопрос касался воды. Во рту пересохло так, что язык казался наждачной бумагой, намертво прилипшей к нёбу. Губы потрескались и кровоточили при любой попытке облизнуть их. Морской воды было проглочено немало во время жесткого «приводнения», и теперь жажда мучила втройне, вызывая легкую тошноту и головокружение. Обезвоживание в степи — враг не менее опасный, чем вражеский патруль, способный убить медленно и мучительно. Нужно было идти, пока темно, потому что днем в голой степи, лишенной лесополос и глубоких оврагов, одинокую фигуру засекут за километр. Степь пахла полынью, чабрецом и вековой пылью. Этот запах был древним, неизменным, не меняющимся столетиями; так пахло здесь и при скифах, и при казаках, и будет пахнуть после этой войны.
Через час изматывающей ходьбы впереди, в предрассветной серой мгле, начали проступать неясные силуэты. Это были тополя — высокие, пирамидальные деревья, выстроившиеся в ряд, как скорбные часовые, охраняющие покой. А за ними белели стены хат под соломенными крышами. Хутор выглядел совершенно вымершим. Ни огонька в окнах, ни лая собак, ни мычания скотины — только скрип открытой ставни, раскачиваемой ветром, нарушал мертвую тишину. Зловещее место, откуда ушла жизнь, но там могла быть вода, ради которой стоило рискнуть. Приближение к крайней хате было предельно осторожным, крадучись вдоль полуразвалившегося плетня, стараясь не производить ни звука. Забор местами был повален, во дворе валялось перевернутое корыто, а в пыли виднелись четкие, свежие следы протекторов мотоциклетных шин. Здесь уже были гости, и гости незваные.