Влад Эверест – Черная смерть (страница 13)

Рывок к дюнам был единым, яростным порывом. Румыны в первой линии траншей, ошалевшие от артподготовки кораблей и напора десанта, не успели опомниться. Прыжок в окоп. Удар приклада в челюсть солдату, который лихорадочно пытался перезарядить винтовку. Короткая очередь в упор по офицеру, выскочившему из блиндажа с пистолетом.

Траншейный бой — это хаос, помноженный на тесноту. Здесь нет места тактике, только животные рефлексы. Разворот — выстрел. Удар ножом — рывок. Взвод работал как единый механизм смерти, перемалывая сопротивление. Румыны дрогнули. Они ожидали увидеть измученных, мокрых людей, а на них из моря вышли демоны в черных бушлатах, которым было плевать на пули и смерть.

— Не останавливаться! — хриплый голос Виктора командовал, перекрывая шум боя. — Зачистка! Главная цель — батарея!

Прорыв вглубь обороны удался. Основные силы десанта остались вязать бой на флангах, расширяя плацдарм, а штурмовая группа рванула к командному пункту батареи, ориентируясь по карте, захваченной у диверсантов в Одессе. Бетонные капониры с огромными 152-миллиметровыми орудиями, стволы которых еще недавно смотрели в сторону города, молчали — их расчеты разбежались или были перебиты осколками. Но бункер управления огнем, врытый в холм, огрызался автоматными очередями из узких бойниц, превратившись в неприступную крепость.

— Сиротин! Взрывчатку! — крик старшине, который, несмотря на хромоту от старой раны, не отставал ни на шаг.

Сиротин подполз с толовой шашкой, уже подготовленной к подрыву.

— Готово, командир!

— Огонь в укрытие!

Грохнул взрыв, от которого заложило уши. Стальную дверь вынесло вместе с петлями, открывая проход внутрь. Группа ворвалась в бункер в облаке едкой пыли и гари. Внутри бункера было светло от электрических ламп, питавшихся от автономного генератора. Двое немецких офицеров пытались отстреливаться из-за перевернутого стола, но были мгновенно сметены свинцовым шквалом.

Однако в дальнем углу, у огромного сейфа, стоял человек, который не стрелял. Он был одет в полевую форму Вермахта без знаков различия, на носу — очки в тонкой оправе. Он методично, лист за листом, бросал документы в железное ведро, где уже плясало пламя. Узнавание пришло мгновенно. Тот самый инженер из самолета. Клаус. Человек из прошлого, ставший врагом в настоящем. Ствол автомата опустился, но палец остался лежать на спусковом крючке, готовый нажать в любую секунду.

— Клаус! — крик по-русски эхом отразился от бетонных стен. — Брось спички!

Он медленно обернулся. В его глазах за стеклами очков не было страха. Только безмерная усталость и какое-то странное, философское спокойствие.

— Виктор? — он улыбнулся уголком рта, словно встретил старого знакомого на улице Берлина, а не в горящем бункере под Одессой. — Я знал, что ты выжил. Слишком… профессионально действовал твой «морской дьявол» в городе. Почерк специалиста из двадцать первого века.

— Руки вверх! — рявкнул Сиротин, наводя на него свой дымящийся ППШ.

— Спокойно, старшина, — жест Виктора остановил бойца. — Мы знакомы.

Шаг вперед, перешагивая через труп немецкого связиста.

— Ты мог остановить это, Клаус. Ты знаешь историю. Ты знаешь, чем это кончится — для Германии, для нас, для всего мира. Зачем ты помогаешь им? Зачем строишь эти укрепления? Зачем продлеваешь агонию?

Клаус бросил последний лист в огонь и отряхнул руки, словно стряхивая пыль истории.

— Я не помогаю нацистам, Виктор. Я помогаю своим солдатам. Этим мальчишкам, которых бесноватый фюрер погнал на убой. Я строю укрепления, чтобы они не умирали бессмысленно под вашими танками. Я пытаюсь сохранить жизни тех, кто ни в чем не виноват.

— Ты продлеваешь войну! — шаг вплотную, глаза в глаза. — Каждая твоя батарея — это тысячи наших жизней! Каждая твоя инженерная находка откладывает Победу на месяцы! Ты даешь им технологии, которых у них быть не должно!

— А каждая твоя диверсия — это тысячи моих, — парировал он спокойно, поправляя очки. — Мы с тобой пешки, Виктор. Пешки, которые помнят, как играть в шахматы, но не могут перевернуть доску. Мы заложники своего долга и своей крови.

Он кивнул на неприметную стальную дверь за своей спиной, ведущую в подземную галерею.

— Уходи, Клаус, — слова прозвучали тихо, почти шепотом. — Уходи сейчас, пока я не передумал. В следующий раз я выстрелю без предупреждения.

— Я знаю, — он кивнул. — В следующий раз мы будем врагами без сантиментов и воспоминаний о будущем. Прощай, Виктор.

Он нырнул в проем, захлопнув за собой тяжелую бронированную створку. Сиротин вскинул автомат, но удар по стволу сбил прицел.

— Отставить!

За дверью глухо ухнуло — взрыв обрушил свод туннеля, отрезая путь погоне. Пыль посыпалась с потолка.

Рывок к ведру. Рука, не чувствуя жара, выхватила из огня папку, которую Клаус не успел сжечь до конца. Края бумаги обуглились, но чертежи сохранились. Лист развернут. Это была не артиллерия. Это были схемы долговременных огневых точек нового типа. Наклонная броня, перекрывающиеся сектора обстрела, подземные коммуникации, системы вентиляции.

«Линия Вотан». «Восточный вал». Холодный пот прошиб спину Виктора. Он уже планирует оборону 1943 года. Оборону Днепра. Он готовит ловушки, о которых история не знала.

— Сука… — выдох. — Он не просто инженер. Он прогрессор. Он дает им технологии будущего.

— Командир, кто это был? — спросил Сиротин, ошарашенно глядя на заваленный проход. — Вы что, друзья?

— Самый опасный человек на этой войне, старшина. Опаснее целой дивизии СС.

Снаружи раздалось мощное, многоголосое «Ура!», перекрывающее шум прибоя и треск пожаров. Наши танки, прорвавшиеся из города, вышли к морю. Десант соединился с основными силами. Мы победили. Григорьевский десант стал реальностью, легендой, которую будут изучать в академиях. Выход из бункера. Солнце вставало над морем, окрашивая тяжелые свинцовые волны в золото и багрянец. На телах убитых матросов, лежащих на бетонном бруствере, блестела утренняя роса, похожая на слезы. Бескозырка снята, лицо подставлено соленому ветру.

— Спите спокойно, братишки. Одесса еще поживет.

Мы отбросили врага, дали городу передышку. Но знание жгло изнутри: это только начало. Клаус ушел. И он будет строить новую, стальную оборону, которую нам придется грызть зубами, пробивая путь к Берлину через реки крови. Обгоревшие чертежи спрятаны за пазуху, поближе к сердцу.

— Собирай людей, Сиротин. Война продолжается.

Глава 8. Затишье перед бурей

Возвращение с григорьевского плацдарма напоминало пробуждение после тяжелого, лихорадочного бреда. Эйфория победы, гнавшая людей в атаку сквозь ледяную воду и пулеметный огонь, выветрилась вместе с адреналином, оставив после себя лишь свинцовую, придавливающую к земле усталость и ноющую пустоту внутри. Грузовики, вывозившие десантников обратно в тыл, шли медленно, переваливаясь на ухабах разбитой прифронтовой дороги, поднимая тучи серой, всепроникающей пыли. В кузове царила тишина. Никто не пел песен, не травил баек, не хвастался трофеями. Люди спали, привалившись друг к другу плечами, сидя на полу, испачканном маслом и засохшей кровью. Их лица, покрытые коркой копоти и грязи, напоминали маски античного хора трагедии — застывшие, отрешенные, постаревшие за одну ночь на десяток лет.

Взвод, поредевший на треть, вернулся в старые окопы сектора Дальник. Знакомые блиндажи встретили сыростью и запахом нестираных портянок, который теперь казался запахом дома. Оружие требовало чистки, тела — отдыха, а души — хоть какого-то объяснения тому, что будет дальше. Победа под Григорьевкой была тактической, блестящей, дерзкой, но где-то на периферии сознания, на краю восприятия, уже сгущались тучи стратегической катастрофы. Знание будущего давило на Виктора тяжелее, чем трофейный автомат на шее. История неумолима: немцы уже ломали оборону на Перекопе, открывая ворота в Крым, и судьба Одессы, несмотря на героизм её защитников, была предрешена в высоких кабинетах Ставки. Но здесь, в окопе, об этом пока не знали. Или боялись знать.

Процесс чистки оружия превратился в медитацию. Руки механически разбирали затвор MP-40, протирали детали промасленной ветошью, удаляя песок и нагар, пока мысли блуждали далеко. Трофейный «Шмайссер» стал продолжением тела, надежным инструментом, который не подведет. Рядом Сиротин, кряхтя и морщась от боли в перевязанном бедре, набивал диск своего ППШ.

— Слыхал, Волков? — тихо проговорил он, не поднимая головы. — Говорят, в городе театры работают. В Оперном сегодня «Наталка Полтавка». Представляешь? Мы тут в земле гнием, кишки на штыки наматываем, а там — музыка, бархат, люстры хрустальные…

В его голосе не было зависти, скорее удивление перед сюрреализмом происходящего. Война и мир существовали параллельно, разделенные всего десятком километров.

— Это хорошо, старшина. Значит, город жив. Значит, не зря мы там, на берегу, кровь проливали. Если музыка играет — значит, страх еще не победил.

— Может и так… — Сиротин защелкнул диск. — Капитан тебя искал. Вестовой прибегал, пока ты кемарил. Сказал, как очнешься — в город дуй. В штаб. И увольнительную на сутки выписал.

В руке старшины белел листок бумаги с печатью. Увольнительная. Билет в другую жизнь на двадцать четыре часа.

Поездка в город на попутной «полуторке» напоминала путешествие во времени. Чем дальше оставалась передовая с её лунными пейзажами воронок и запахом разложения, тем больше красок появлялось вокруг. Сначала исчезли свежие воронки, потом появились целые заборы, а затем и целые дома, увитые виноградом, который уже начал краснеть от осени.