Влад Чекрышов – Дух времени (страница 3)
Я отложил телефон. Взял блокнот, открыл чистую страницу. Написал сверху: «ЛИЗА». И ниже: «КОСТЯ. СТЕЛЛ. НОВЫЙ РАССВЕТ».
За окном город гудел, светился, жил своей жизнью. Где-то в этом свете был Костя, улыбающийся пустоте. Где-то была Лиза, сидящая в арке. Где-то был Стелл в своей стеклянной башне, который решал судьбы мира.
А я сидел на кухне с механическими часами на запястье и слушал, как тикает время.
Время, которое никто не замечает.
ГЛАВА 2. ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СТАЛ БОГОМ
1. Лифт
Лифт в башне «Стелл» двигался без звука. Вообще без звука — я специально прислушался, но тишина была абсолютной, как в вакууме. Только цифры на панели сменяли друг друга: 10, 20, 30, 40.
Стеклянные стены кабины открывали город с высоты, с которой он казался игрушечным. Река — синей лентой, мосты — спичками, люди — муравьями. Красиво и страшно одновременно. На такой высоте легко забыть, что муравьи живые.
Я вспомнил Лизу. Её раскладушку. Её глаза. Она сказала: «Он обещал освободить людей от выбора». Интересно, что бы она сказала, глядя сейчас на этот город сверху? Наверное, ничего. Просто смотрела бы.
Лифт остановился. Двери открылись, и я вышел в тишину. Другую. Здесь тишина была не пустой, а напряжённой. Как перед грозой.
2. Стелл
Он стоял у окна.
Спиной ко мне. Весь чёрный — водолазка, брюки, тонкий свитер. Руки в карманах. За окном плыли облака, и казалось, что это не он стоит на месте, а облака стоят, а башня плывёт.
— Знаете, — сказал он, не оборачиваясь, — в детстве я думал, что боги живут на небе. Потом понял: небо — это просто картинка. А боги живут там, откуда видны все сразу.
Он повернулся.
Красота Стелла проявлялась не сразу — правильные черты проступали сквозь усталость, как старая фреска сквозь штукатурку. Седина на висках (ранняя, в тридцать пять), глаза — очень светлые, почти прозрачные. Такие глаза бывают у людей, которые долго смотрели на солнце или долго не смотрели ни на кого.
— Садитесь, Антон. — Он показал на кресло. Сам сел напротив. Между нами был стеклянный стол, на столе — ничего. Ни бумаг, ни компьютера, ни чашки. Пустота.
— Вы не пьёте кофе? — спросил я, чтобы начать.
— Пью. — Он улыбнулся. — Но здесь не пью. Здесь я думаю. Кофе отвлекает.
— От чего?
— От тишины.
Он сказал это спокойно, без пафоса. Как говорят «сегодня вторник».
— Вы интервью брать будете или сразу про Костю спросите?
Я моргнул. Он знал. Конечно, он знал. Он знал всё.
— А вы откуда... — начал я.
— Антон. — Он перебил мягко, почти ласково. — Вы пишете про мой клуб полгода назад. Вы сидели в арке с девушкой, у которой телефон двадцатилетней давности. Вы носите механические часы. Вы не пользуетесь стримингами, потому что «там нет души». Вы ищете Костю. Я прав?
Я молчал.
— Это не магия, — сказал Стелл. — Это просто данные. Ваш телефон, ваши подписки, ваши маршруты, ваши кредитки. Вы думаете, что вы аналоговый, Антон. Но вы в сети. Просто не замечаете. Все уже в сети. Даже Лиза.
— Лиза не в сети.
— Лиза — исключение. — Он чуть наклонил голову. — Одна на миллион. Идиосинкразия. Я таких коллекционирую.
— Коллекционируете?
— Изучаю. — Он поправился. — Это интересно. Люди, которые не поддаются алгоритму. Как слепые в музее. Они трогают руками то, что мы только фоткаем.
Он встал, подошёл к стене, провёл рукой. Стена ожила — экран, встроенный в стекло, показал схему. Город. Тысячи точек. Красные, зелёные, синие.
— Это мои дети, — сказал Стелл. — Каждая точка — человек с устройством «Стелл». Их 4.7 миллиарда. Я знаю, когда они просыпаются, что едят, с кем спят, о чём мечтают. Я знаю их страхи. Я знаю, какие видео они смотрят перед сном. Я знаю, когда они врут в резюме. Я знаю, когда они любят по-настоящему, а когда просто имитируют, потому что так принято.
Он обернулся.
— Вы думаете, я Бог?
— Я думаю, вы очень богатый человек с очень большими данными.
— Разница меньше, чем кажется. — Он усмехнулся. — Бог — это тот, кто может предсказать. Я могу предсказать, с кем вы будете через год. С вероятностью 87 процентов. Хотите попробую?
— Не хочу.
— Правильно. Потому что если я скажу, вам придётся это проверить. И вы либо подтвердите, либо опровергнете. В любом случае вы попадёте в мою воронку.
— Я уже в воронке?
— Вы в ней родились, Антон. Просто раньше воронка называлась «судьба», а теперь — «алгоритм».
3. Холодов
Дверь открылась без стука.
Вошел человек. Молодой, лет двадцать восемь, в дорогом пиджаке, но с лицом уличного бойца. Тонкие губы, быстрые глаза, никакой расслабленности. Он не шёл — он сканировал.
— Виктор, — сказал он, кивнув мне, как вещи. — У тебя совещание через семь минут.
— Максим, это Антон. Журналист. Антон, это Максим Холодов. Мой... — Стелл замялся. — Мой архитектор.
Холодов усмехнулся.
— Архитектор. Красиво. Я просто строю то, что он придумал. — Он сел в кресло, забросил ногу на ногу. — О чём говорите?
— О Боге, — сказал Стелл.
— О, это мы любим. — Холодов посмотрел на меня. — Вы какой версии Бога придерживаетесь? Ветхий Завет — гнев, Новый Завет — любовь, или стелловская версия — безразличие?
— А ваша какая? — спросил я.
Холодов улыбнулся. У него была неприятная улыбка — слишком широкая, слишком быстрая.
— Моя версия — Бог устал. Он создал мир, посмотрел на него и сказал: «Скучно». И ушёл пить чай. А мы остались. И теперь сами решаем, что с этим делать.
— И что вы решили?
— Мы решили, что люди слишком много думают. — Он сказал это буднично, как констатируют погоду. — Слишком много рефлексируют, слишком много страдают, слишком много ищут смысл. А смысла нет. Есть только физиология. Дофамин. Серотонин. Эндорфин. Мы можем давать их дозированно. Как конфеты.
— Вы про «Ветерок»? — спросил я.
Холодов замер. Улыбка на его лице дёрнулась, но он быстро взял себя в руки.
— Ах, «Ветерок»... Ну да, байки для домохозяек. — Он отмахнулся, но потом вдруг посмотрел на меня внимательно, даже как-то устало. — Знаете, Антон, я вот смотрю на людей и вижу одно: они сами себе враги. Весь этот ваш «внутренний мир» — это просто машина по производству боли. Я это по себе знаю. В детстве, когда отец умирал, я думал: зачем всё это? Зачем он мучился? Зачем мы мучились? А потом понял: никакого «зачем» нет. Есть просто химия. И если мы можем дать людям правильную химию — почему нет? Это же милосердие. — Он усмехнулся. — Только милосердие почему-то всегда считали уделом слабых. А по-моему, сильный — тот, кто может избавить от страданий. Даже если для этого придётся немного... переписать реальность.
Ладно, чёрт с ним. Виктор, можно?
Стелл кивнул, не поднимая глаз.
— Мы просто помогаем людям не ошибаться, — сказал Холодов устало, будто повторял это в сотый раз. — Выбор — это стресс. А если кто-то знает за тебя…
Выбрать профессию, выбрать партнёра, выбрать еду. Люди тратят на это годы, а потом жалеют. А если бы кто-то знал за них? Если бы алгоритм, зная всё о человеке, просто говорил: «Тебе подойдёт это. Бери. Не думай». Это же свобода. Настоящая свобода — от выбора.
— Это называется рабство, — сказал я.
— Это называется счастье. — Холодов не обиделся. — Раб — это тот, кто хочет, но не может. А если не хочешь? Если тебе комфортно? Если ты сыт, одет, развлечён и не думаешь о завтрашнем дне? Разве не об этом мечтали все утопии?