Влад Чекрышов – Дух времени (страница 4)

— В утопиях люди читали книги.

— А в наших реалиях люди читают ленту. — Холодов встал. — Разница только в носителе. Раньше книга была окном в мир. Теперь окно — экран. Вы просто ностальгируете по бумаге, Антон. Это возрастное.

— Максим, — мягко остановил его Стелл. — Не дави.

Холодов пожал плечами, отошёл к окну.

Я смотрел на них двоих. Контраст был разительный. Стелл — усталый, медленный, с глазами, в которых уже ничего не болит. Холодов — живой, злой, голодный. Стелл — тот, кто создал империю от скуки. Холодов — тот, кто хочет ею править.

4. Холодов. Дорога сюда

— Вы давно здесь работаете? — спросил я у Холодова, чтобы заполнить паузу.

Он обернулся от окна.

— Пять лет. Пришёл сразу после универа.

— Откуда?

— Из Воронежа. — Он сказал это с вызовом, будто ждал, что я поморщусь. Я не поморщился. — Мать-учительница, отец-алкоголик. Умер, когда я в девятом классе учился. От рака. Но по пьянке, конечно. В больницу вовремя не попал, потому что денег не было, а бесплатно — только если успеешь. Не успел.

Он говорил ровно, без жалости к себе.

— Я тогда понял: мир несправедлив. Не потому, что злые люди, а потому что тупые. Система тупая. Она не защищает слабых. Она давит слабых. А сильные — те, кто понял правила. Или те, кто правила пишет.

— И вы решили писать правила?

— Я решил, что никогда больше не буду зависеть от чужой тупости. — Он посмотрел на меня. — Знаете, что самое страшное в бедности? Не голод. Не холод. А то, что ты не можешь повлиять ни на что. Ты — объект. Тобой управляют. За тебя решают. Тебя имеют.

— А теперь?

— А теперь я — субъект. — Он усмехнулся. — Я решаю. Я управляю. Я имею. И знаете, Антон, это приятно. Очень приятно. Не надо врать, что власть не радует. Радует. Особенно когда знаешь, что с другой стороны.

— Только иногда, знаете, просыпаюсь ночью и думаю: а что, если всё это — просто компенсация? Если я строю империю, потому что боюсь снова оказаться тем пацаном из Воронежа, который ничего не решает? Страх — он лучший двигатель, Антон. Лучше любых идеалов. — Он помолчал. — Но даже если так — какая разница? Важен результат. А результат будет: никто больше не будет лежать в больнице и ждать, пока умрёт, потому что денег нет. Это я могу обещать.

Он помолчал.

— А Стелл... Стелл другой. Он с детства всё имел. Деньги, связи, мозги. Ему не за что бороться. Он ищет. А я уже нашёл.

— Что нашли?

— Смысл. — Холодов сказал это так просто, что я не сразу понял. — Смысл в том, чтобы сделать мир удобным. Для всех. Чтобы никто больше не лежал в больнице, потому что не успел. Чтобы никто не страдал от выбора. Чтобы все были сыты, спокойны и не думали о завтрашнем дне.

— Это рай.

— Это работа. — Он поправил меня. — И я её делаю.

5. Стелл. Дорога сюда

— А вы? — спросил я Стелла. — Как вы дошли до жизни такой?

Он долго молчал. Смотрел в окно, где облака плыли над городом.

— Я родился в Москве, — сказал он наконец. — В девяносто втором. Родители — учёные. Физики. Работали в закрытом институте, потом институт закрылся, они остались без работы. Мать убирала подъезды, отец грузчиком работал. Я видел, как они умирали. Не физически — морально. Каждое утро вставали и делали то, что ненавидели, ради того, чтобы я мог поесть.

Он помолчал.

— Я поклялся, что никогда не буду таким. Что буду хозяином своей жизни. Поступил в Бауманку, потом стажировка в Стэнфорде, потом создал компанию. Деньги пошли, власть пошла. Я мог купить всё. Любую вещь, любого человека, любую эмоцию.

— И?

— И оказалось, что когда можешь купить всё, ничего не нужно. — Он повернулся ко мне. — Понимаете? Когда у тебя есть всё, ты перестаёшь хотеть. А когда перестаёшь хотеть — перестаёшь жить. Ты просто существуешь. Как рыба в аквариуме.

— Поэтому вы ищете Лизу?

— Поэтому я ищу что-то, чего нельзя купить. — Он усмехнулся. — Смешно, да? Миллиардер ищет душу. Как Фауст, только без Мефистофеля. Хотя... — Он посмотрел на Холодова. — Может, и с Мефистофелем.

Холодов улыбнулся.

— Я не Мефистофель, Виктор. Я просто исполнитель.

— Ты — моё отражение, — сказал Стелл тихо. — То, чем я мог бы стать, если бы у меня была цель.

— А у вас нет цели?

— У меня была цель — построить империю. Я построил. А теперь... теперь я смотрю на неё и не знаю зачем.

— Где Костя? — спросил я, возвращаясь к тому, зачем пришёл.

Стелл вздохнул.

— Костя жив. Если вас это интересует. Он в реабилитационном центре. Добровольно.

— В каком?

— В нашем. — Стелл не стал скрывать. — Есть программа для тех, кто хочет... отключиться. Не от сети — от себя. От своей личности. Мы помогаем.

— Помогаете стать пустым?

— Помогаем стать лёгким. — Стелл посмотрел мне в глаза. — Вы знаете, каково это — тащить на себе груз воспоминаний, травм, обид, надежд? Люди устают. Мы даём им сбросить груз. Не убивая. Просто... перезагружая.

— Это незаконно.

— Это добровольно. — Стелл встал, давая понять, что аудиенция окончена. — Костя придёт к сестре, когда захочет. Если захочет. Передайте Лизе: он не страдает. Он спокоен. Впервые в жизни.

Я тоже встал.

— Вы верите в то, что делаете? — спросил я.

Стелл задумался. По-настоящему, не играя.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Я верю, что люди заслуживают покоя. А покой — это когда не надо думать. Остальное — детали.

— А любовь? — спросил я. — Дружба? Память?

— Это шум, — сказал Холодов из-за спины. — Мы даём тишину.

— Тишина бывает разная, — сказал я. — В вашей тишине никто не родится. Никто не напишет книгу. Никто не влюбится. Это не жизнь.

— Это вечность, — ответил Холодов.

Я посмотрел на Стелла. Он молчал.

Я пошёл к выходу.

В дверях обернулся.

— Стелл, а вы сами хотели бы стать пустым?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Я уже, — сказал он тихо. — Давно. Просто не знал, как это называется.

6. Вниз

В лифте я смотрел на город. Тысячи огней. Миллионы людей. И кто-то наверху решает, о чём им думать завтра.

Или не думать.