Витольд Шабловский – Как накормить диктатора (страница 11)

На территорию нас пропускает нанятый кенийским правительством охранник: он здесь не только работает, но и живет со всей своей семьей, его домик стоит рядом с въездными воротами. Охранник проверяет документы, спрашивает о цели визита к Маме Саре и, покончив с формальностями, показывает мне место, где похоронены основатели рода – дедушка и отец 44-го президента Соединенных Штатов.

Я иду им поклониться.

Рядом с простыми надгробиями из искусственного камня, под которыми покоятся бренные останки почтенных предков, пасутся две черно-белые коровы. Еще одна мычит в коровнике неподалеку – два дня назад она впервые в жизни отелилась и, видимо, еще не отошла от потрясения. Между ног у нас шныряют куры, над головами порхают бабочки. В родовом гнезде клана Обама по-деревенски тихо и сонно.

Бабушка Обама как раз просыпается после полуденного сна, надевает платье с африканскими узорами и принимает нас на террасе своего дома. Она была третьей женой Ядуонга Обамы. Бывший президент США зовет ее “бабушка”, хотя в их жилах течет разная кровь.

– Ядуонг был намного старше меня, – говорит Мама Сара Обама. – Когда мы поженились, мне было девятнадцать, а ему за сорок. Такие были времена: девушка не выбирала себе мужа. Приходила ягам, сваха, и говорила родителям: “Такой-то мужчина интересуется вашей дочерью. Что скажете?”

На дворе стоял 1941 год, люди в этой части Кении всего несколько лет как впервые увидели самолет. На луо, языке нашего племени, самолет назвали деге, и когда в какой-нибудь семье рождался ребенок, его тоже называли Деге, в честь удивительного изобретения. Когда появились первые ложки, в их честь тоже называли детей: Ойико. Или Асанда – в честь тарелки.

Но это не означает, что луо были плохо образованны. Напротив, они слывут самым образованным племенем во всей Восточной Африке. Если у кого-то из луо появляются деньги, он не бросается покупать себе машину или золото, а только и думает, в какую школу отправить ребенка. Ты видел детей в форме по дороге ко мне? Все они ходят в школу. Луо тянутся к знаниям.

Точно так же поступил мой муж. Он отправил детей в Америку, чтобы они получили там образование. Барак не взлетел бы так высоко, если бы не любовь луо к образованию.

Мне очень хорошо жилось с мужем, да я и сейчас уверена, что лучше свахи никто не подскажет, за кого выйти замуж. Да, Обама был старше; да, я была его третьей женой, но он прекрасно выглядел и был в отличной форме. Нам было хорошо вместе, но никому не дано жить вечно. Вот уже почти сорок лет я одна.

Но погоди, погоди. Что-то я не пойму… – приемная бабушка Барака Обамы делает театральную паузу. – А чего это ты меня так о моем покойном муже расспрашиваешь? Никак свататься надумал?

Над жилищем Отонде Одеры медленно заходит солнце, и мы перемещаемся из-под старого дерева в дом. Он построен из обожженного кирпича из местной глины, которая, высохнув на солнце, меняет свой кровавый оттенок на кремово-коричневый. Стены дома растрескались, через щели открывается вид на окрестности. Жестяная крыша при каждом порыве ветра гремит, словно вот-вот свалится нам на голову.

Но не сваливается.

Мы усаживаемся вокруг столика, пьем чай (который здесь так и называется – чай) и слушаем дальше.

Отонде Одера:

Мне нравилось работать в клубе, а поскольку по природе я очень работящий, то все свободное время я помогал другим. То чемодан кому-то поднесу, то с уборкой помогу, то перегоревшую лампочку в гостиничном номере поменяю. Меня все любили, и через несколько месяцев одна супружеская парал/зу//гу по фамилии Робертсон спросила, не хочу ли я сменить работу и устроиться к ним samba boy, то есть садовником.

Для такого паренька, как я, место samba boy, или просто boy (так называли юношей, работавших в домах мзунгу), было как поцелуй Господа. Я не раздумывая согласился. Переехал к Робертсонам, поселился в домике садовника рядышком с их виллой и каждый день стриг траву. Трава мзунгу по какой-то причине должна расти как по линейке. У нас это никого не волнует, потому что людям хватает забот и посерьезнее. Но мзунгу ради этого наняли отдельного человека – меня – и не уставали его поучать и наставлять.

К господину Робертсону я обращался просто “мистер Робертсон”. Но его жена предпочитала, чтобы к ней я обращался “мем-сахиб”. Так называли женщин из Англии; мужчина был сахиб, женщина – мем-сахиб. По этой причине я даже не помню ее имени, хотя многим ей обязан.

Научившись неплохо стричь траву, я понял, что у меня остается уйма свободного времени. Тогда мем-сахиб попросила помочь ей с уборкой дома. И я стал мыть лестницу, окна, подметал пол в кухне. А когда выяснилось, что я успеваю и это и у меня по-прежнему остается время – ведь всю свою жизнь я тяжело работал, – мем-сахиб велела помогать ей еще и на кухне.

Вот так все и началось.

Это было сродни волшебству. Словно я открыл в себе то, чем должен заниматься всю свою жизнь. Точно не помню первое поручение мем-сахиб. Может, порубить мясо на котлеты? Или замесить тесто? А может, нарезать морковь на салат? Не знаю. Не помню. Наверняка это было что-то простое, ведь я даже не знал, как двигаться, чтобы ничего не разбить.

Но с самого начала у меня было такое чувство, будто я родился на кухне. Будто я нашел то, чем Богу угодно, чтобы я занимался; то, что он выбрал для меня задолго до моего появления на свет.

Мем-сахиб не могла поверить, что я так быстро учусь. Она всего один раз показала мне, как правильно держать нож, а уже через несколько часов я довольно умело им орудовал. Всего один раз я посмотрел, как она печет пирог, – и на следующий день испек в точности такой же. Всего один раз мы приготовили стейк тибон, а уже на следующий день я смог все сделать сам. А ведь это очень сложный стейк: с одной стороны у него вырезка, с другой – тонкий край, а между ними позвоночная кость. Вырезку и тонкий край жарят по-разному. Штука довольно хитрая, и, честно тебе скажу, до сих пор не понимаю, как я во всем разобрался, не зная ни слова по-английски.

Я ничего не записывал. Писать – не мой конек. Но благодаря этому я учился еще быстрее: знал, что должен все запомнить. Позже, когда я руководил кухней в президентском дворце, я без всяких списков закупал продукты для ста с лишним гостей. Я мог купить сто цыплят и десять коз для приема, подобрать к ним овощи и специи и посчитать все это в уме, включая суп и десерт. И все всегда сходилось.

Каждый мем-сахиб учила меня чему-нибудь новому.

И очень радовалась моим успехам. Садовника или человека для уборки мзунгу находили без проблем, а вот найти того, чья еда пришлась бы им по вкусу, было почти невозможно. Самые богатые привозили повара с собой. Робертсоны были не настолько богаты, поэтому, как только выяснилось, что я прирожденный кулинар, мем-сахиб побежала к мужу.

Мистер Робертсон одобрительно покивал. С тех пор я перестал быть садовником, и на мое место взяли другого боя. Я, Отонде Одера, паренек из маленькой деревушки, которого сразу после рождения чуть не сожрали гиены, стал поваром белых людей.

Для меня это была большая честь и удача. Ведь повар может не помыть руки и тебя отравить, поэтому тебе приходится верить, что он чистый и делает все как полагается. Мало кому из черных удалось добиться такого доверия мзунгу, поэтому я никогда не забывал, что у меня всегда должны быть чистые руки и выстиранный, свежий фартук. Я твердо усвоил: что бы ни творилось вокруг, повар должен выглядеть чисто и опрятно.

Мем-сахиб учила меня всему по очереди. Как запечь курицу. Как – рыбу. Как понять, что мясо пора снимать со сковороды. А ты это знаешь? Пока оно шкварчит, все в порядке. Если мясо перестало шкварчать, значит, оно впитало масло, и вкус уже будет не тот.

Примерно через год мем-сахиб жестами показала мне, что она готова оставить меня в кухне одного. Что я справлюсь без ее помощи и с готовкой, и с пирогами, и с индийскими лепешками чапати, которые они оба обожали.

Я научился очень хорошо готовить, но так и не выучил английский. Конечно, я запомнил несколько слов. Roast – жарить. Melted — растопленный. Boil — варить. Cook — повар. И все. Больше ничего.

А больше мне было и не нужно. Белый человек не хотел, чтобы черный обсуждал с ним то, что пишут в газетах.

Белому человеку хотелось иметь ровный газон, сверкающий пол, вкусную еду. Меня все это устраивало. Мне тоже не хотелось вести беседы с мем-сахиб и ее мужем. Я знал, что я мальчик для готовки, мне это доставляло огромную радость, а довелись мне с ними разговаривать, я бы боялся что-нибудь ляпнуть. Сболтну лишнего – и меня выгонят с работы.

Вот чему я научился в доме белого человека: мыть руки, хорошо одеваться и поменьше болтать. Мнение повара никого не интересует.

Я осознал, что у меня стабильная работа и хорошая жизнь, и решил разделить ее с какой-нибудь женщиной.

Раз в несколько месяцев я ездил в Кению навестить родственников. Однажды меня пригласили на свадьбу к одному из моих кузенов. Там я и познакомился с Элизабет, девушкой из деревни Алуор, что примерно в десяти километрах от моего села. Стройная, с прекрасными глазами и длинной шеей, она сразу запала мне в душу. Через два месяца после свадьбы кузена поженились и мы. Мне пришлось купить ее родителям корову, чтобы они согласились выдать за меня дочь. Они хотели две и недовольно фыркали, что я предлагаю только одну, – было ясно, что если не я, то какой-нибудь другой мужчина вскоре попросит руки такой красавицы. Но кто-то им втолковал, что я работаю за границей на мзунгу и что из меня партия получше, чем из местных парней, даже если кто-то из них даст двух коров.