Виталий Закруткин – Кавказские записки (страница 3)
В это мгновение мимо меня пронесся и тут же, резко заторможенный, замер на месте низкий трофейный вездеход. В автомобиле стоял высокий человек в форме полковника. Несмотря на бушующий вокруг огонь и боль в ноге, я успел с одного взгляда рассмотреть его. Он был худощав и строен. Его тонкие губы были плотно сжаты, чуть скуластое лицо бледно, а темные глаза горели недобрым огнем. Заложив за спину руки, он смотрел на сбившиеся перед лощиной машины и телеги. Потом поднял руку и властно крикнул:
– Пулеметы и винтовки – к бою!
Лежащие вокруг бойцы зашевелились. Мимо меня протащили два станковых пулемета. Во всех концах поля замелькали штыки.
– По вражеским самолетам – огонь! – скомандовал полковник.
Резко захлопали винтовочные залпы. Захлебываясь в длинных очередях, залаяли пулеметы. То там, то тут вспыхивали огоньки выстрелов. А полковник отрывисто бросал:
– Бронебойно-зажигательными! Еще! Еще!
Вражеские штурмовики взмыли вверх. Один из них снизился, оставляя за собой черную струю дыма, бреющим полетом пронесся над степью и исчез за холмом.
Когда скрылись последние самолеты, полковник сошел с машины, осмотрелся и медленно зашагал к переправе. Подойдя к кучке бойцов, сидевших под телегой, он коротко приказал:
– Начальника колонны ко мне!
Через минуту привели бледного капитана в пенсне. Гимнастерка капитана почернела от грязи, ворот был расстегнут, руки дрожали.
– Вы начальник колонны? – спросил полковник.
Капитан взглянул на его петлицы и вытянулся:
– Так точно, товарищ полковник, я начальник колонны.
– С которого часа стоит колонна?
– С трех часов ночи, – пробормотал капитан.
Высокий полковник резко вскинул руку, точно собираясь ударить капитана по лицу, – все даже ахнули, – но рука замерла в воздухе.
– Вы подлец и трус, – сквозь зубы сказал полковник. – Если через полчаса вы не начнете движение, я расстреляю вас.
– Товарищ полковник! – испуганно вскрикнул капитан. – У меня леса нет, а тут надо мостить почти полкилометра, иначе машины погрузнут.
– У вас леса нет? Вон сколько копен кругом! Мостите пшеницей!
– Как – пшеницей?!
– Обыкновенно! Или вы думаете оставить ее врагу? Выполняйте приказ!
В лощине закипела работа. Тысячи людей забегали по полю и стали стаскивать в лощину пшеничные снопы. Огромные золотистые снопы клали в грязь по шесть штук в ряд. Скоро в лощине протянулась длинная гать из пшеничных снопов. Сердито урча, пошла по ним первая машина, за ней другая, третья, четвертая…
Через полтора часа, когда над степью вновь загудели вражеские самолеты, перед лощиной почти никого не осталось. Только высокий полковник сидел на подножке своей забрызганной грязью машины и, задумавшись, осторожно, точно лаская, перебирал на ладони янтарные зерна пшеницы.
– Кто этот полковник? – спросил я офицера, который проходил мимо меня с бутылкой воды.
– Командир трижды Краснознаменной и ордена Ленина Иркутской стрелковой дивизии полковник Борис Никитич Аршинцев. Наш начальник, – с гордостью ответил молодой офицер.
Я не знал тогда, что судьба сведет меня с этим изумительным человеком в горах Кавказа и что я увижу его в положении еще более необыкновенном…
Гитлеровские войска двигались по донским и кубанским степям тремя огромными потоками: из Ростова, вдоль железной дороги Батайск – Тихорецкая – Краснодар, быстро продвигалась 17-я армия генерал-полковника Руоффа, состоявшая из отборных пехотных и моторизованных дивизий; из Константиновского, через Веселый, в направлении на Армавир, шел 3-й танковый корпус генерала кавалерии фон Макензена, входивший в состав 1-й танковой армии Клейста (впоследствии Клейст, приняв командование всей «кавказской армией», сдал Макензену 1-ю танковую армию); вдоль Манычского канала, через Сальск, в направлении на Ставрополь и минераловодскую группу, двигался 40-й танковый корпус, за ним – 52-й армейский корпус и 2-я румынская горнострелковая дивизия. Вслед за 17-й армией Руоффа между побережьем Азовского моря и железной дорогой Ростов – Армавир шел 4-й кавалерийский корпус румын, состоявший из трех дивизий. Он должен был прикрывать фланги и тылы 17-й армии со стороны Азовского моря и Таманского полуострова. За 40-м танковым корпусом двигался всячески восхваляемый нацистской прессой 49-й горнострелковый корпус генерала пехоты Рудольфа Конрада, предназначавшийся для боевых действий в центральной части Главного Кавказского хребта.
Вместе с крупными моторизованными частями по донским и кубанским дорогам шли отдельные ударные и штурмовые полки, отряды автоматчиков, саперные, технические, велосипедные батальоны, авиадесантные группы, охранные части, роты полевой жандармерии, всякие «добровольческие легионы», скомплектованные из отпетых авантюристов различных наций; бесконечным потоком двигались тяжелые и легкие пушки, дивизионы шестиствольных минометов.
Со второй половины августа в дальних тылах Клейста появились вооруженные до зубов батальоны какой-то таинственной, продвигающейся только по ночам части. Среди солдат этой части было заметно много непохожих на немцев смугло-коричневых людей, говоривших, как доносили разведчики, на неизвестном языке. На кузовах машин, на рукавах солдат и офицеров этой части пестрели странные овальные знаки с изображением пальмы на желтом песке и восходящего солнца; у нижнего края овала была изображена черная свастика и большая латинская литера «F».
Огромный поток фашистских войск продвигался довольно быстро. Воздушный корпус 4-го флота Рихтгофена, старательно «расчищая путь» армаде Клейста, засыпал бомбами все железнодорожные станции, беспрерывно штурмовал с воздуха наши части, ведшие тяжелые арьергардные бои. Над кубанской степью круглые сутки стояли тучи черного дыма, и небо багровело от зарева пожаров: горели вокзалы, элеваторы, вагоны; горели старые казачьи станицы; горели скирды хлеба и стога сена.
Как в тумане промелькнули мимо меня сотни кубанских станиц с серыми от пыли придорожными тополями, с горящими гумнами, с плачущими на дорогах женщинами. Где-то в степях, между Кущевской и Тихорецком, наша армия, измотанная в беспрерывных тяжелых боях, сдала по приказу командования оборонительные рубежи соседней армии, оторвалась от противника и повернула на юго-запад, чтобы прикрыть Краснодарское направление.
Об этом я узнал уже в Майкопе и немедленно выехал в станицу Саратовскую, где расположился политотдел нашей армии.
Саратовская, большая казачья станица, стоит на реке Псекупс. Река эта мелкая, с крутыми, поросшими кустарником берегами. Все станичные сады заставлены машинами; изгороди поломаны, трава потоптана. Многие жители уходят в горы.
Я ознакомился в политотделе с обстановкой в районе Краснодара и решил к утру выехать на передний край. Боец из комендатуры проводил меня в отведенную для ночлега хату колхозницы Марии Цимбал. Перебирая разложенные на полу яблоки, хозяйка рассказала мне, что муж ее пропал без вести в Крыму, что она осталась с пятилетним сыном Ваней и сейчас не знает, что делать.
Я спросил у Марии, откуда в станице так много детей и почему они ходят по улицам группами в десять – пятнадцать человек.
– Это ленинградские дети, – объяснила она. – Привезли их сюда к нам весной еле живых: шейки и ножки тонюсенькие, сами желтые, прямо жалко глядеть. Только было они поправляться стали – и опять их увозят куда-то в горы. Вот они и ходят по станице, прощаются с нашими детишками.
Постелив в саду под деревом рядно, я лег и закурил. Уже стемнело. На синем небе зажглись первые звезды. Пахло спелыми яблоками и горьковатой полынью. Где-то за станицей, на Краснодарском шоссе, стучали телеги, ровно гудели грузовики, кричали люди. Горькая дорога. Знакомый шум ночного отступления.
Широкое Краснодарское шоссе запружено телегами, машинами, пешеходами – и все это движется на юг, нам навстречу. На пыльной дороге валяются трупы свиней и овец, по заросшим кустами проселкам бредут стада коров.
Перебравшись близ Краснодара по плохонькому, побитому, небрежно устланному досками мостику на правый берег Кубани, мы остановились у вокзала, чтобы заправиться на нефтебазе горючим.
Пока мы тут стояли, вражеские самолеты раза четыре пытались бомбить вокзал, но их успешно отгоняли наши зенитки. Я лежал под железнодорожной насыпью и наблюдал за вокзалом. На путях маневрировали длинные эшелоны с заводским оборудованием. На открытых платформах между станками, котлами, бревнами сидели и лежали усталые люди. Крыши товарных вагонов и бока платформ были утыканы увядшими ветвями акаций. Вот понеслась в сторону Новороссийска маленькая дрезина, а за ней, один за другим, двинулись шесть длиннейших эшелонов. Тяжело постукивая на стыках рельсов, лязгая и шипя, пошел бронепоезд с большой надписью на серых стенах: «Свердловский железнодорожник». Рабочие пронесли ящики с толом – очевидно, готовились к взрыву депо.
Несмотря на тревожное положение, в Краснодаре еще ходил трамвай. По улицам торопливо пробегали люди; время от времени раздавался воющий звук сирены, трамваи останавливались, прохожие исчезали, начинался оглушительный перестук зениток. Из многих дворов выезжали телеги и тачки, нагруженные чемоданами, подушками, узлами, мешками. По всему было видно, что жители покидают город.