Виталий Закруткин – Кавказские записки (страница 5)

– Фрицы пристреляли высотку, – сквозь зубы сказал молоденький капитан, – бьют, сволочи, прямо по нас.

Со всех сторон слышался тяжкий звук «х-хха», «х-хха», точно великан-дровосек, размахивая гигантским топором, рубил дерево. Маленький светильник, как маятник, раскачивался перед нами, повторяя толчки встревоженной земли.

Артиллерийская подготовка длилась тридцать минут. Телефонные провода оказались перебитыми, и батальон утерял связь со штабом полка и соседями. Два связиста поползли по степи исправлять повреждение. Мы вышли из землянки. Взошло теплое августовское солнце, и степь светилась золотом, но уже со всех сторон дымились зажженные травы, а снизу поднимался сладковатый запах пороха. Вокруг землянки валялись еще горячие осколки.

Не отрываясь, смотрели мы в бинокль на пустую дорогу. Вскоре правее дороги обозначилось низкое облако. Оно расплывалось по степи, становилось все выше и медленно приближалось к нам.

– Идут танки! – негромко сказал капитан.

Сзади, справа, слева, из-за разбитых совхозных сараев, стали стрелять наши пушки. Пушки стояли недалеко, звуки их выстрелов почти сливались со свистом снарядов. Там, где колебались под ветром закрывавшие танки облака пыли, обозначились черные клубы разрывов. Но танки не останавливались. Часть их – это было хорошо видно – шла правее дороги прямо на нас, часть пересекла дорогу и пошла влево, по кукурузнику.

– Боятся, паразиты, идти по дороге, – восторженно сказал капитан, – там наши насыпали мин!

Вокруг все грохотало, дымилось, сверкало. Впереди, совсем близко, захлопали противотанковые ружья. Сжимая гранаты, мы спустились в щель. Из четырех шедших впереди вражеских танков два танка, подбитые пушками, вертелись у дороги, выбрасывая багрово-черный дым. Другие два обошли их и, стреляя из пушек, неслись прямо на вспаханное поле, где лежали стрелки третьей роты. С холодеющим сердцем смотрел я туда и вдруг увидел, как оба танка почти одновременно вспыхнули беловатым пламенем и остановились, не дойдя до пехоты.

– Бутылками! – шепотом сказал один из лежавших со мной офицеров. – Это Омельченко, он там устроился в борозде.

Следом за подбитыми танками выскочили еще шесть. Капитан, обернувшись к землянке, закричал телефонисту:

– Малышеву открыть огонь по танкам!

Танки шли быстро, развернутым строем, и я понял, что на этот раз остановить их не удастся. Они вынырнули откуда-то справа, из лощинки, и неслись к вспаханному полю.

Опять часто и дружно защелкали противотанковые ружья. Совсем рядом с нами ударила замаскированная бурьяном пушка. Там, где шли танки, заполыхало пламя, и я не успел понять, что произошло: впереди рвануло землю, и меня засыпало. Когда я поднял голову, один из танков, скрежеща гусеницами, пронесся мимо. Мне казалось, что уже все кончено, но вдруг вслед этому танку полетели гранаты. Танк загорелся, и черные фигуры вражеских солдат замелькали вокруг него. Над самым моим ухом дробно рассыпалась автоматная очередь. Стрелял капитан. В какую-то секунду я заметил его потную щеку и злой, прищуренный глаз. Среди хаоса звуков – свиста, хлопанья, скрежетания – послышался чей-то отчаянный крик…

Только в минуту коротких перерывов, когда затихали танковые атаки, мы замечали, как высоко поднялось солнце. Атаки следовали одна за другой, и казалось, что этот тяжкий грохот никогда не прекратится. Уже поредел батальон, уже капитан вывел из совхозных сараев два резервных взвода, уже по всей степи ползли раненые и сотни вражеских трупов темнели перед пахотой, атаки же все не прекращались.

В шестом часу вечера контуженный в плечо капитан уполз в землянку, долго что-то кричал в телефон сердитым, надтреснутым голосом, потом вернулся, осмотрел поле и коротко бросил:

– Приказано дождаться темноты и отходить на Пашковскую.

– Почему? – удивился я.

– Потому, – злобно сказал капитан, – потому что… немцы прорвали фронт где-то левее нас и ворвались в Краснодар.

– Так, может, мы уже не доберемся до кубанской переправы? – испуганно спросил лейтенант с испачканным пылью и кровью лицом.

– Доберемся, – уверенно ответил капитан, – переправу держит полк нашей дивизии. Там сейчас полковник Аршинцев. Полковник нас не оставит…

К вечеру атаки утихли. Гитлеровцы устремились на наш, левый фланг и бросили в прорыв всю свою танковую группу. Небо над Краснодаром багровело. Неумолчный грохот доносился оттуда, и мы, лежа в землянке, слушали его.

В девятом часу батальон стал медленно отходить к разъезду Лорис, оставляя Краснодар левее. Когда мы вышли из землянки, я увидел в траве труп бойца. При свете пожара лицо его казалось красным. Он лежал на спине, широко раскинув большие руки. Правая рука мертвеца крепко сжимала винтовку. Это был Дмитриенко, тот самый боец, который привел меня в третий батальон. Я взял его винтовку и побрел по степи вслед за товарищами. В два часа ночи мы перешли Кубань.

Мимо нас днем и ночью движутся беженцы. В грузовых машинах, на телегах, на длинных колхозных арбах, верхом и пешком, молчаливые, покрытые пылью, обожженные горячим солнцем, они медленно уходят в горы. Скрипят на дорогах крытые листовым железом арбы, деревянные колеса тачек, ржут голодные, отощавшие кони, плачут дети.

По вечерам вдоль дорог горят костры. Запалив пахучий степной курай, беженцы варят картофель, кукурузу, пшено. На коротких ночных остановках, где-нибудь в зарослях конопли, на курганах и в балках, люди хоронят умерших, а некоторые закапывают что потяжелее из вещей. С рассветом снова пускаются в тревожный, неизвестный путь.

Тут, на привалах, можно встретить самых различных людей. В одном потоке бредут колхозники, рабочие, актеры, учителя, врачи.

Отворачиваясь, стиснув зубы, краснея от стыда и обиды, пряча в самой сокровенной глубине сердца глухую солдатскую боль, мы пропускали мимо себя потоки беженцев, и каждый из нас думал: «Это моя вина, это я виноват в том, что обезумела потерявшая ребенка мать; это я виноват в том, что мои боевые друзья, изнывая от боли, уходят на костылях в леса и в горы; это я виноват, потому что я не умер в бою, обороняя рубеж от врага, потому что, держа оружие, я отступаю все дальше и дальше…»

И все же даже в эти самые страшные дни мы верили в победу. Мы не могли ответить на вопрос: когда она придет? Мы сердцем верили в победу, потому что неистребимой была наша горячая вера в героизм и волю нашего народа, потому что мы не могли жить без этой веры.

А молчаливые беженцы двигались мимо нас по горячей дороге. Скрипели арбы, скрипели подталкиваемые руками тачки, плакали дети, ржали голодные кони, и казалось – всему этому не будет конца, и казалось – до самых глубин морских, до самых высоких гор дойдет тяжкое, безмерное человеческое горе.

Над степью и над предгорьями – темно-багряное небо, а в небе тускло светит солнце, обозначенное четким кругом, словно на него смотришь сквозь закопченное стекло. Вокруг все горит: горят апшеронские и нефтегорские промыслы, горят майкопские дома, краснодарские заводы, кубанские станицы, горят в степи скирды хлеба и сухие травы. Черный дым поднимается к небу, застилает весь горизонт и медленно ползет по ветру.

Армия отступает. По горячему асфальту адыгейских дорог движется нескончаемая вереница автомобилей, телег, пешеходов. Словно шеренги солдат, стоят над дорогами высокие запыленные тополя.

Впереди – горы. Они синеют над степью извилистой полосой, точно откуда-то с юга поднимаются тяжелые дождевые тучи. В густой синеве гор светлеет прозелень лесов, а кое-где видны бело-розовые вершины.

Что нас ждет в горных лесах? После того как оставили Краснодар, все только и говорят о горах. Старые партизаны вспоминают потаенные тропы в ущельях, охотники рассказывают о диких кабанах, запасливые интенданты готовят мешки с солью. «Мяса будет сколько угодно, – говорят они, – лишь бы соли хватило». Но за всеми этими разговорами о пещерах, о кабанах и диких грушах скрываются тревога и глубокая грусть. Каждый думает только об одном: враг загоняет нас в горы, дальше гор идти некуда; значит, горы – это последний рубеж, за которым – победа или смерть.

Мы подходим к селению Горячий Ключ. Места тут красивые: холмы, дубовые перелески, зеленые поляны. По полянам бредут тысячные отары овец. С овцами беда: сгрудятся на дороге, остановятся, тесно прижавшись одна к другой, и стоят, точно серое окаменевшее море. Длинные колонны машин и обозы ждут, пока смуглые чабаны, щелкая бичами, разгонят овец гортанным криком: «Ор-ра! Ор-ра!»

Еще дальше, по перелескам, движутся огромные стада коров и конские табуны. В лесу трещат сухие сучья, всадники с собаками сгоняют коров поближе к дороге. Весь этот громадный, растянувшийся на десятки километров поток поднимается выше и выше, туда, где виднеются горы.

Над рекой Псекупс поникли серебристые вербы. Красными огоньками мелькают в прибрежных рощах ягоды рябины, лиловым блеском лоснится бузина. Островки и берега, словно белым птичьим пухом, покрыты пахучей кашкой.

Короткий отдых. Под старой вербой лежат мои случайные спутники: младший лейтенант Слепченко, раненый старшина грузин Андгуладзе с забинтованной головой, черный от масла шофер Сережа, две девушки-санитарки и говорливый военфельдшер Семен Иванович, которого мы подобрали у моста под Саратовской.