А это – содержимое синей папки.
Майора Х.Р. искали в Кандагаре, в Забуле, в Гильменде и даже в пакистанском приграничье, а найти его можно было в Таджикистане.
Группа, отправленная мной за майором – все люди немолодые, – следовала за ним с того момента, как тот покинул базу в Кандагаре. Ни я, ни маршал Фахим, ни тем более президент Карзай не знали цели, с которой в нашей стране снова появился диверсант из Лэнгли. Меня это тогда не интересовало, мне нужен был он сам, для моей комбинации. Он словно самим Аллахом был послан мне в нужное время. Мне не требовалась его жизнь, мне требовалось то, что на Западе называют «битом информации», а у нас – ценой слова. Жизнь – это слово, осуществленное в одной из возможностей. Слово – это замысел. Да, именно майор Х.Р. был для меня идеальным посланником Замысла. По моим сведениям, он был одним из тех офицеров, которые по команде из Лэнгли осуществляли отлов «террористов», которых потом отправляли в узилища на Кубу, в Узбекистан и в Европу и после обработки там готовили как своих агентов для проведения операций под прикрытием. Когда мы майора пленили (это оказалось делом несложным, его коммандос действовали по схемам, которые они использовали и раньше, сочтя нас туземцами), то немедленно перебросили его в Бадахшан, а оттуда – в Таджикистан и спрятали там. Я отправился туда допросить его. Американца держали в подвале дома, на цепи. И, чтобы поднять оттуда, использовали ворот, как русские поднимают ведра из колодца.
У Х.Р. глаза были завязаны зеленым шарфом. Руки скручены за спиной. Но, несмотря на это, я натянул на лицо балаклаву. Майор выглядел неплохо, несмотря на ссадины, видимо, полученные при пленении. Всего два дня, как он покинул Кандагар. От него еще пахло одеколоном. Какой афганец пойдет на дело, надушившись! Пусть даже это смесь от насекомых. Странные ребята. Все продумывают, рассчитывают, рискуют жизнями, а от простого отказаться им и в голову не приходит.
Я начал допрос вежливо, по-английски. Я не хотел применять к нему наши жестокости. Лично мне и моему народу он не сделал ничего такого, чего бы не делали мои афганцы по отношению к своим собственным соплеменникам.
– Здравствуйте!
Американец остался безмолвен и неподвижен.
А я не торопился. Все верно. Он и должен молчать.
– Близится ваше освобождение. Соблюдем формальности, – продолжил я, – Расскажите, кто вы, с какой целью действовали, и мы начнем переговоры о вашем освобождении.
Он молчал. Я продолжил:
– Я хорошо знаю вас, майор. Молчание хорошо, когда в жизни есть цель. И мудрость, как к цели идти. Тогда слова не нужны. И потому я не прошу пока у вас подтверждения, что вы и есть офицер ЦРУ, выполнявший некое задание, назовем его заданием Икс. Я предлагаю вам ответить, какова ваша цель. Не задания Икс, а ваша?
Майору, конечно, хорошо были известны такие подходы к пленным. В спокойной, мягкой манере разговорить подопечного, а потом – за дело. Можно философствовать, можно делиться мыслями об искусстве, можно беседовать об автомобилях. Итог один. И он знал это. Но по-настоящему в плену он оказался впервые, и, даже зная, как будет, ему захотелось продлить момент мягкости, минуты философствования.
– Снимите повязку с глаз, – ответил наконец пленный. Он произнес эти слова на фарси.
– Все мы принуждены снять повязки с глаз. На этом или на том свете. В том и значение жизни. Но надо пройти путь. Освобождение. Я в самом начале нашего знакомства посмел предположить, что мы на этом пути. Что вы думаете об освобождении? О свободе? О неотвратимой свободе? – я продолжил речь по-английски.
– Где я?
– Не обещаю, что у друзей.
– Хорошо, – Родни перешел на родной язык, – я скажу, что думаю о свободе. Думаю, что свобода – это жизнь по собственному выбору.
– Значит, ваш выбор был сделан в пользу того, чтобы отнять у брата нашего президента его выбор? Или его жизнь?
Я высказал догадку, но оказался точен. Майор не ожидал, что философия столь скоро сопряжется с практикой.
– Брат вашего президента наркобарон и торговец смертью. Свобода выбора невозможна при власти наркобарона.
– Полно! Вас недостойна такая забывчивость: многие мудрецы находили свободу в свободе духа от тела, а средство – в красном вине и в каннабисе… Но не в этом суть. Вы же офицер разведки со стажем. Вы стольких наркобаронов привели к власти! Вы же сами им торговали «Стингеры», вы же гоняетесь в горах за исполнителями, а тузы вам самим нужны. Вам необходимы настоящие торговцы смертью. Торговцы словом «смерть». Идеей смерти. Ваши схемы без них не действуют. А значит, вы не можете нести свободу, будучи несвободными от них. Вы в итоге – носители свободы в гибели. Не гибельной свободы, а хуже того, свободы в гибели.
После этих моих слов мне показалось, что майор поверил – я с полной серьезностью веду с ним беседу. Он ответил мне:
– Да, случается, мы возводим на трон наркобарона. Это плохо. Очень скверно. Но он подконтролен нам. Придет час, и мы уберем его. Цель оправдывает средства, если она освещена идеалом. Образцом благополучного существования.
– Значит, вы часть той силы… Вам известен образец. Я говорю сейчас не о вас лично, а обо всех вас.
– Развяжите глаза. Затруднительно рассуждать вслепую точно.
– Боитесь пораниться острием мысли? Образец – это бог. А, как я уже продемонстрировал вам, в связи с Богом вы не свободны. Тем более, тогда выходит, что ваше командование ближе к Богу, чем вы. Но это противоречит демократической идее бога, равноудаленного от всех вас. И равнодоступного.
– Моя свобода в выборе. Человечество создано множиться, создавать многообразие, и создано именно ради свободы. Кто-то должен выполнять ту, кто-то иную миссию. Я выбрал свою. Кто-то вычищает авгиевы конюшни, кто-то вывозит мусор из городов.
Я задумался, дав тем самым майору возможность отпраздновать маленький успех.
– Скажите, зачем вам свободный выбор? На минуточку допустим, что нет земного зла, оно одолено. На что вам тогда свободный выбор?
Теперь уже американец задумался и задумался надолго. Я предполагаю, что ему вспомнился дом. Его дом где-нибудь далеко за городом, в степи. Ранняя пенсия. Молодая жена. Свое дело, приносящее радость свободы. Дети, самостоятельные в выборе. Перед ними весь мир. И ясность. Во всем.
Майор постарался найти слова, которые прояснят мне, незнакомцу, как важна ясность. Слова, способные объяснить, какая она, Америка. Слова, но не слово. Но ему, как и миллионам до него, пришлось испытать, как взлетаешь, коснувшись думой мечты, и как становишься уязвим, когда заговоришь о ней. Как уничтожительна может стать ясность. Я постарался убедить его, что чем сильнее в них ясность, тем сильнее мы будем противиться им.
Он не услышал меня. Непросто услышать слово за словами, когда сидишь с завязанными глазами перед врагом. Он упростил нашу беседу. «Кто же любит руку дарящую», – возразил мне он и напомнил о народах, которые благодарны им за свободу. Я поправил его: «Нет, за освобождение». Он попытался мне польстить. «Вы человек, по речи судя, ученый, и знаете о чехах, о поляках. А войну нам кто объявил? Фанатики. Смертники. А смертничество вне закона даже по канонам ислама. Они пришли оспорить наш образец, пришли из самого ада. И сами вы только убеждаете меня в нашей правоте». Я с ним не согласился.
– Миссионеры не нуждаются в убеждении со стороны. А ясность, о которой мечтаете вы, – это всего лишь избавление от страха. Страха смерти. Это парадокс – стремясь избавиться от страха смерти, вы создаете не жизнь. Вы меня понимаете?
– Я не боюсь смерти.
Тогда я решил надавить на него. Философская часть допроса зашла в тупик.
– Вы боитесь умереть без ясности. Есть Бог, он создал землю и человека из красной глины и наказал человеку блюсти царство практической ясности и свободы возможностей. И решил человек из красной глины, что устранению подлежит всякое, что создает неясности. Образец практической ясности – это ваш огромный остров. У вас есть миссия, есть интересы. Есть образец. Интересы должны быть обеспечены, иначе какая же ясность практическая? За защиту этих интересов готов рисковать жизнью отважный майор Р. С большим допущением его работу можно назвать выполнением миссии. Но символ этой миссии майор Р. являет собой сам: он сидит передо мной с повязкой на глазах, со скованными руками. Оттого что ни я, офицер афганской армии, ни Закон Божий не хотят окончиться в практической ясности!
– Лучше забивать камнями жен и морить сифилисом и туберкулезом тысячи детей? Варварский талибан – это ваша ясность? – майор совершил дерзкую разведку боем. Он не сдавался.
– А вас не удивляет, что среди талибов не было смертников? Вы называете их варварами, но они не трогали верующих, христиан и исправителей культа иудейского и не создавали армий смертников. В моей стране, разъеденной войной, даже они, темные варвары муллы Омара, не поощряли культ смерти. Но пришли сюда вы, жрецы культа жизни, культа практической ясности и пользы, и обещали жизнь, и призвали смерть… Теперь здесь развивается живопись смерти. Ваша ясность – ясность слона в посудной лавке Бога. Самое гибельное для империи, что могло случиться – уже случилось. Вы погибнете. Вас не спасет даже иудейский Бог.
