Виталий Сертаков – Ритуал кормления огня (страница 9)

– Что там у тебя нарисовано? – я делаю чудовищное услие, чтобы вырваться из плена ее трепетных лап, но Пума сильна, и кроме того она движется, оседлав меня, и огни от ламп танцуют джигу на мышцах ее живота, и вагон летит, отбивая чечетку на стыках, и за бархатным занавесом угадывается проход в столовую, там режет глаза серебро, и пузатится розовый фарфор, но нет, нет, ничего занятного, никакой зацепки, кроме самой Пумы, а ведь надо постараться запомнить как можно больше мелких деталей, тогда больше шансов опять выловить свой Собственный сон и постепенно приручить его…

– Представляешь, он принес мне картину,,– меня точно озноб взял, там я сидела в каких-то волшебных старинных одеждах, и за спиной – шкура леопарда или пумы, а рукой опиралась на такой как бы щит, но не щит, а старинный герб, и это было то что мне нарисовали в девятом классе, но художник спустя десять лет никак не мог знать! И я промямлила, что картину не возьму и что уезжаю, а я уже тогда получила приглашение из Голландии, от одного мужчины, и я поехала, ну то есть мы до того немного переписывались, но когда я приехала, меня встречал в аэропорту не Морис, а его друг, и мы сели в машину и я психовала конечно, впервые еду к иностранцу, вдруг что не так, и я на всякий случай заказала отель, но так вышло что до Мориса я не доехала, потому что…

Какое-то время спустя она лежит и дышит у меня на груди, и я слушаю, как ее сердце обгоняет мое, а мое время – обгоняет ее время, а запахи наши плывут, сплетясь в танце страсти под потолком царского вагона, среди черных серебряных канделябров, и это дивно и невообразимо ярко, то что происходило и происходит, и я окончательно убеждаюсь, что сырые петербургские легенды не врут, и человек при желании способен встретить свой Собственный Сон, из которого не захочется никуда просыпаться, потому что свой Собственный Сон – это место, куда ведут все дороги.... Я целую ее плечи ее ладони ее локти ее груди ее живот ее бедра я опускаюсь туда где трехцветно пламенеет переплетение цветов, и плеток и крик зверя и вой небес....но смотреть слишком долго нельзя, я начинаю просыпаться, нельзя смотреть, нельзя, и я небрежно спрашиваю – ты не доехала до мужчины, который тебя ждал, потому что…

– Потому что я уехала к его другу…который меня просто поехал встречать, не смотри так, я влюбилась. Потом мы поженились в Дании, потом я родила ребенка, потом… – она словно в смущении прикрывает руками то что я так боюсь и так жажду рассматривать, – …Потом так вышло что мы расстались, ну тут сложно сказать кто виноват, но я любила его, пока не стало ясно, что он не желает делать абсолютно ничего, его все устраивало, понимаешь? старая хата, старая машина, какие то подачки от государства, но я поняла что должна уйти от него не из-за быта, а мы поехали на экскурсию, я сейчас не помню, много городов, и там попали в музей, всякие паровозы, и там стоял такой поезд, с вагонами для королевской семьи, и я туда зашла, там была кухня и столовая и библиотека, а дальше – офигенская громадная круглая кровать, обитая синим шелком или атласом, с узорами, и позолоченные рамы на окнах, и все в красном дереве, и бархатный потолок, и я стояла и глядела на это покрывало или простыню, и ревела как дура, а муж меня нашел и я даже не могу обьяснить, отчего я плачу, а реву я потому что не вижу нас рядом, зато вижу эти…

Эти узоры, заканчиваю я ее мысль, этот герб, по которому я сейчас трижды проведу языком, перед тем как нанести победный залп и выскочить пробкой, вынырнуть в пересушенную февральскую питерскую ночь, в свою измочаленную жаркую спину, в свою мокрую грудь и сухие колкие губы, и на часах третий час, сердце лупит как колеса поезда, дешевый натяжной потолок отражает бега автомобильных фар, но качаясь от слабости. я бегу на кухню, хватаю листок и рисую рисую зачеркиваю опять рисую криво не так вкось неверно, но рука теперь не успокоится. Пума, ты слышишь, шепчу я, это только мой сон, мой поезд и моя Пума, которую я так много лет искал в чужих снах, вопрос в том, кто из нас кому снится, но в зеркале в ванной борозды от ее когтей и грубые отпечатки ее губ на горле, и я буду рисовать, пока не найду вход туда, где я смогу обнять ее и повторить:

Я твой.

14. Ниночка и волшебные очки

В понедельник маму девочки Ниночки опять вызвали в детский садик.

– Вы только послушайте, что творит ваша Ниночка, – зашумела воспитательница Тамара Сергеевна, – Она пришла в старых каких-то очках и всем говорит, что сквозь эти очки видит, врет человек или нет. Дети так не могут, кто плачет, кто ругается. и уже подрались из-за вашей дочери…

Мама вышла на детскую площадку, а там среди галдящих сокамерников сидела ее Ниночка и терпеливо обьясняла:

– Егорка, я вижу вокруг твоей головы светится красным, ты обманываешь, не был ты внутри атомной подводной лодки.

– А вот и был! А ты все врешь! – крикнул красный Егорка и даже замахнулся на Ниночку грузовичком с ядерной ракетой "Тополь".

– А меня спроси! – предложила рослая девочка Аглая, небрежно отодвинув Егорку- Вот я говорю…я зато принимала роды у настоящего дикого зверя. Ну как?

– Она вечно придумывает, все обманывает! – заверещала средняя группа.

– Ты правду говоришь, – серьезно кивнула Ниночка, поправив на носу древние пластмассовые очки без стекол, – Вокруг тебя зеленый свет. Это был сурок, у тебя папа его привез из испедиции.

– Вот так, видали, я не вру, а вы – дураки! – счастливая Аглая показала детям болезненный язык, и легко отшвырнула задиристого Егорку вместе с его пусковой установкой.

Тут Ниночкина мама узнала в волшебных очках старую бабушкину противосолнечную оправу, стекла из которой выдавила сама мама, когда была такая как Ниночка.

– Ну а я правду ли говорю? – наклонилась к Ниночке Алла Прокофьевна, юная стажер и помощница воспитателя, и даже выдернула из ушей провода с чотким репчиком, – Скажи мне Нина…вот есть такой дяденька…ну то есть парень…Сергей…он мне вчера сказал что-то очень…плохое. Было такое?

– Неправда, Аллакофивна, – вздохнула Нина, – Он вам вчера ничего плохого не говорил. Он сказал вам правду, а правда – это хорошее. Но вы все равно рассердились и обозвали даже его…вы сказали…

– Это неважно! – покраснела и замахала татуированными запястьями юная стажер Алла Прокофьевна.

– А мне скажи, я обманываю или нет? Я летом катался с папой на водном мотоцикле?!

– А мне Дед Мороз подарил настоящий компьютер?!

– А у меня…у меня должен был родиться маленький братик, но теперь почему-то уже не родится…

– А у меня мама сказала что не любит больше папу…

– Ниночка, прекрати, – не выдержала мама, – Ну что ты опять задумала? Ну-ка давай отойдем, поговорим!

– Ой, мамочка! – обрадовалась Ниночка, придерживая на носу бабушкину оправу, – Как хорошо что ты пришла. Потому что Тамарсергевна говорит что я обманываю. Но я не обманываю. Тамарсергевна сказала что она щисливая, но я же вижу что у нее вокруг головы красное, она не щисливая, и она стала на меня ругаться, а я вижу почему она не щисливая, что у нее сын пьяный все время, а она…

– Так, я прошу вас, сделайте что-то с вашей дочерью! – взревела пунцовая Тамара Сергеевна.

Мама схватила Ниночку в охапку и понесла внутрь садика. Очки соскочили и упали, и грузная Тамара Сергеевна на них тут же с хрустом наступила. Тут замолчали даже самые ярые и дикие детеныши человека. Ниночка напряглась на руках матери. Но ничего страшного не случилась. Ниночка засмеялась и сказала так что все услышали, и заплаканная нянечка Клавдия Ивановна, которая тоже оказалась не щисливая, поскольку послушалась когда-то отца и через его труп не стала певицей, и повар Николай, который нервно курил за оградой садика, потому что Ниночка ему тоже сказала отчего он не щисливый, а всего-то надо вернуться в деревню и попросить прощения, и воспитальница младшей группы Зиночка, которая хоть и сознавала отчего она не щисливая со своим придурком, но не могла себе признаться, что опять те же грабли, и даже седой водопроводчик из ЖЭУ Аркадий, который как раз в подвале садика менял кран, и уже давно ничего не менял, а только сжимал в ладони газовый ключ и смотрел во двор и спрашивал себя какого какого какого какого хрена он ее тогда послушался и не завел ребенка…и все они напряглись и ужаснулись, когда захрустели и навсегда сломались волшебные Очки, но Ниночка поцеловала мамочку в щеку и звонко сказала:

– Это же просто старые очки без стекол! Дело же совсем не в том. Дело же в том чтобы не врать.

Себе.

15. Язык твоей болезни

– Я от Олега, который с Парковой, – быстро затараторила Нина, едва с глаз ее сняли повязку, вдруг ужаснувшись, что после стольких усилий снова выведут, впихнут в автомобиль, и второго шанса не дадут, – Деньги я перевела на детский дом, как мне сказали…

Она оказалась в старой высоченной коммунальной кухне, с плотно занавешенными окнами. Долбил по крыше дождь. Хрипели половицы. Плескались голубые огоньки в газовых колонках. Громоздились древние буфеты. И дождь. Все лето дождь.

– Вам еще можно помочь, – лицо Лекаря качнулось в тени, – Вопрос, надо ли помогать, или вы уже нашли себя. Это ваш голос? Когда случилось последнее обострение?

Он включил запись с телефона. Нина вздрогнула.