Виталий Сертаков – Ритуал кормления огня (страница 7)

Люди в белом переглянулись. Доктор Каховский отошел, заглянул в компьютер одиннадцатого бокса:

– 19 января 1982 года. Вы удовлетворены посещением?

– 19 января 1982 года, – зажмурившись, трижды повторил Лука, – Я тогда еще и не родился. Тот человек, который меня послал, и оплатил эту экскурсию…он в Москве, он мой дед, и понимаете, он плохо себя чувствует, не встает, а она…мой дедушка сказал, что когда-то они дружили, а потом сильно поругались, и теперь ненавидят друг друга, но он стареет и боится…

– Потому что теряет память? – неожиданно мягко отозвалась женщина с шокером, – Скажите вашему дедушке – память невозможно потерять. Мозг хранит точные воспоминания о каждой минуте, каждой секунде жизни. Надо лишь подобрать верный шифр… К сожалению, как вы знаете, власти России запретили нам работать в вашей стране, теперь приходится лететь сюда, это дорого и долго, но именно от российских клиентов нет отбоя. Сколько лет вашему дедушке?

– Да он знает, но не поедет, – вздохнул Лука, – Он считает, что вы все врете. Что вы продаете галлюцинации, дурите народ.

– Мы продаем реальные воспоминания каждого человека, – доктор Каховский поправил на клиентке пушистое одеяло, – Причем, не только визуал, мы продаем набор всех органов чувств, весь комплекс ощущений, которые помнит ваше тело. Вы словно находитесь внутри себя, все происходит в режиме реального времени, запахи, шум ветра, сквозняк, натертая обувью ступня, вкус еды, вы говорите, одеваетесь, смеетесь. пьете воду, точнее это делает тот вы, из прошлого, в которого вы вселились. Вы даже занимаетесь любовью, деретесь, или вас бьют, но вы не можете повлиять на это кино. Вы можете лишь выбрать тот день и час, где вы были счастливы. По сути, это лучшая компьютерная игра, которую создало человечество. И наверняка, самая дорогая игра. И как вы знаете, пока никто из конкурентов не может ее удешевить. да и нет смысла. очереди и так громадные. Ваша знакомая потратила уже почти семьдесят тысяч долларов, она ежедневно покупает шесть часов своей жизни из восемьдесят второго года.

– Она квартиру продала, – ахнул Лука, – А деду-то там соврали, что сдает…

– Здесь немало тех, кто заказывает один и тот же момент своей молодости, – кивнула женщина в маске, – Никому не известно, что именно переживает человек, это нельзя записать на диск. Но судя по миллиону заявок, пережить еще раз шесть часов юности – интереснее любых игр.

– Вы можете снять номер в нашем отеле, или поужинать в нашем ресторане, – подобрел доктор Каховский, – Ваша знакомая проснется около десяти вечера, но она в категорической форме запретила любые контакты.

– Нет, нет. я не настаиваю, да она же меня и не знает, я просто должен доложить, что она жива, и у меня самолет…– в сопровождении башни-охранника он поднялся в холл, сдал пропуск, миновал два турникета и вышел к остановке такси. В аэропорту выпил кофе, набрал на ноутбуке "19 января 1982 года", долго листал старые новости, но не встретил ничего интересного. Совсем другая страна, другой мир.

– Дед, привет, ты меня слышишь? Записывай, 19 января 1982 года… Записал? Да, с виду словно спит. Все как обещано, пустили на две минуты поглядеть, да, да, пересадка в Дохе и утром буду.

Когда пригласили на посадку, Луку тронули за плечо.

– Вам письмо, – неприметный человек оставил на столике конверт.

"Дорогой Лука. Мы незнакомы. хотя я могла бы стать твоей бабушкой. Мы незнакомы, но я знаю о тебе. Много лет назад я очень любила твоего деда. Никто не виноват, и виноваты оба, но мы расстались. Что было потом? Пусть он тебе расскажет. У меня мало времени. Возможно мне осталось полгода. Или всего месяца три. Каждый день я хочу быть там, где я была счастлива. В тот вечер твой дед нес меня на руках, и говорил что любит, а потом мы провели ночь, нашу первую настоящую ночь…я искала, я потратила пару недель чтоб вычислить именно тот вечер. Скажи ему, таймер на 16.15 примерно. Не знаю, почему-то можно только шесть часов, затем мозг устает. Дорогой Лука. Мы с твоим дедушкой сделали друг другу немало гадостей, так уж вышло. Но я не хочу умирать в злобе. Я хочу умереть в любви. Передай ему адрес и телефон. Я знаю, что у него нет денег купить здесь бокс Памяти. Я знаю, что он искал меня, но я не хочу чтоб он видел меня такой… Я продала квартиру, я оставила ему пять тысяч, этого хватит, чтоб добраться сюда. У него будет двенадцатый бокс, по соседству. Я хочу прровести с ним ту первую ночь, а потом пусть уматывает. Прощай, ты хороший парень. ты мог бы быть моим внуком. Алевтина".

11. Мать-Зверь

Мать-зверь пришла ко мне в ночь, когда я уже устал бояться ее обьятий. Случилось это на входе в Лебяжью канавку, я ждал там саама, обещавшего продать мне новое лицо; и тут заметил над головой стаю осенних воронов. Поскольку птицы не отражались в мутной воде, и большие черные вороны вообще не летают стаями над Невой, стало ясно, что это вестники той, которую я так нервозно боялся и хотел. С одной стороны мне льстило, ведь меня наградили честью, которой удостаиваются не всякие сильные шаманы. Однако хорошо известно, что Мать-зверь обретает облик лишь в моменты рождения и смерти. Я страшился, поскольку рассудочным городским мозгом наивно полагал, что я ведь уже взрослый, и для меня вдруг встретить пеструю олениху – это фатум.

Но оказалось, что Мать-зверь явилась на мое рождение.

За два года до того, устав, перебрав Ольхонской пестроты и театральности, так и не встретив то, что искал, я с грустью покидал на лодке шаманский фестиваль. Я хлестал насекомых, трогал пальцами ледяной Байкал, прощался с уплывающими кострами, и размышлял, какому тотемному животному отдает ужин губернатор моего города, и собственные мысли нравились мне все меньше. Незрячие могут воспринять мои слова буквально, и кто-то даже представит, будто у губернатора каждого российского города есть тайная келья, где над жертвенной чашей стоит барсук или лис или кое-что похуже. Интересно, что в некоторой степени так оно все и устроено, без барсуков и лис, но даже гораздо страшнее. Вот только сами губернаторы не догадываются о том, что ежедневно участвуют в общем темном камлании. Недаром предыдущие сто лет те, кто держит мою родину на поводке, с мрачным усердием выжигали и вырезали истинных, недаром шаманов не любил Сталин, и само слово "недаром" говорит о том, сколько крови понадобилось им пролить во славу тьмы.

Мы шли на веслах, из уважения к Ольхону не запуская пока мотор, и вдруг мой провожатый, назову его Баир, в переводе на русский его полное имя звучало бы как "Добрый бес, говорящий с металлом", известный кузнец в своем улусе, повернулся ко мне и произнес:

– Я знаю, что ты приезжал не ради фестиваля. Ты хотел купить двух собак. Но это невозможно.

Мы оба знали, что Баир говорит вовсе не о собаках.

– Владеть абаасы могут лишь те, кому дар перешел по отцу или матери, – кузнец сверкнул в темноте золотыми коронками, – Да и зачем тебе два злых духа в твоем каменном городе? Ты даже не знаешь, чем кормить их нижние рты, а если не справишься, случится болезнь. Ты щедро заплатил, ты помог в Москве моему племяннику, ты хороший человек. Но зачем тебе два абаасы в твоем Питере?

– Я хочу купить женщину, – признался я, и ужаснулся, поймав в ладонь эхо своих слов.

– В ней недостает страсти? На нее наложили проклятие? Или ее душу держат взаперти? – деловито осведомился Баир, догадавшись, что купить я жажду вовсе не тело той, что одним взглядом умела сжимать мне аорту.

Неважно, что отвечал я, ибо глаза и уши мои в то время были запечатаны. Мой провожатый доставил меня на берег, на турбазу, там велел ждать, и на третий день сообщил, что меня примет очень сильный человек по прозвищу Черноух. Что там произошло, я пересказать не вправе, и то, чем я расплатился, уже не вернешь.

– Той женщины, чью душу ты просишь купить, нет под нашим небом, – отложив бубен, через толмача сказал мне Черноух, подразумевая, видимо, что власть послушных ему духов не выходит за пределы гор, – Два года будешь сильно хворать. Если не умрешь – войдешь тогда в силу. Найдешь тогда среди владельцев собачьих упряжек того, кто захочет в обмен на двух твоих псов изготовить тебе новое лицо. Жди тогда свою Мать, возможно она даст тебе очень большую силу. Но если ты надумаешь вернуть свой прежний лик, абаасы вернутся и увлекут тебя вниз.

Уже в самолете, когда солнце ударило сквозь иллюминаторы, прошив салон золотой шнуровкой, я поднял ладони вверх, окунул их в свет, и увидел знак грязно-пестрой оленихи с белой мордой. И вот, спустя два года, я стою у под стаей воронов, рядом замирает дорогая машина с финскими номерами, открывается задняя дверь, и остается совсем немного – сесть туда, не глядя никому в лицо, и тут же выйти, получив то, о чем я мечтал. Я запускаю пальцы в горячую шерсть моих верных псов, я задираю слезы к небу и смеюсь и спрашиваю:

– Зачем мне та, что не сходит с ума от моего запаха?

– Зачем мне любовь той, которую я обману?

– Зачем мне я, если это не я?

И я рождаюсь.

12. Метрострой

Руденко открыл совещание в 23.00. Эпидемиолога привезли прямо из отпуска, ждали начальника полиции Ховрина. Телефоны в приемной звонили непрерывно.

– Оцепление установлено, – сообщил Ховрин, стукнув о стол фуражкой, – Подняли два полка резерва. Все станции метро заблокированы. Вот только трудности с подвозкой питания…