Виталий Медведь – Байки. Часть 1 (страница 5)
***
В магазине справа от продавщицы на коричневом подносе стоял огромный чёрный полупрозрачный куб мармелада. Тётка в белом чепчике здоровенным ножом отрезала от сладкого кирпича тонкие пласты, заворачивала их в коричневый картон и взвешивала. За тёткой висела и медленно крутилась липкая бумага – ловушка для мух.
Слева от продавщицы стояли два стеклянных тубуса с соками, в одном был яблочный, а в другом – томатный. Тут же стояла плошка с солью и стаканчик с водой, где эту ложечку можно было ополоснуть.
Мы с Пашкой пришли не за соком и не за мармеладом. Мы пришли за вафлями. На выходе из подъезда мы нашли десятик, а ещё копейка завалялась у нас с давних пор и лежала невостребованная, потому что алкаши спёрли гранёный стакан из автомата газированной воды.
Четыре квадратных вафли «Артек» стоили 11 копеек, а такие же, но прямоугольные – 22 копейки – почти как булка хлеба. На развес, конечно, получалось дешевле, но на вес не всегда было название, и можно было крупно пролететь, купив вафли с жутким лимонным вкусом. Фу… Ещё были корзиночки с повидлом, безешным кремом и желтым желейным ромбиком сверху, а также трубочки со взбитым маслом, но на них денег не хватало. Мы купили «Артек».
Вафли надо было есть правильно. Сначала необходимо было поддеть и аккуратно снять верхний сухой слой вафли. Затем с нижнего слоя зубами соскрести крем с отпечатавшимися на нём квадратиками. После с хрустом слопать заранее снятый вафельный листок. И, только закончив, уже без особых церемоний срубать всё, что осталось.
Впрочем, процесс выскабливания-выгрызания зубами касался далеко не только вафель.
Как правило, раз в году под 1 января в семье появлялись мандарины-апельсины. Обычно после брызгательной очистки и моментального поглощения сочной мякоти в руках некоторое время грустно крутилась оранжевая кожура, а затем и она выгрызалась изнутри до полупрозрачного состояния. Некоторые от жадности пытались разгрызать и вынутые ранее косточки, но те горчили и радости не приносили…
***
Ну-ка, давайте сверим. В детстве ведь как убирались? По средам – малая уборка, по выходным – генеральная.
Малая – это мусор вынести и пыль протереть. С мусором всё понятно: ёмкость в мусоропровод опрокинул, в ванной ёршиком днище ведра прошкрябал, всё сполоснул, газетку на дно застелил и готово.
С пылью алгоритм посложнее. В руках две тряпки: одна влажная, другая – сухая. Протираешь все поверхности сначала одной, затем сразу другой. Зачем? Чтобы на сырую поверхность свежая пыль не липла, чего не понятно? При этом все многочисленные, бесконечные финтифлюшки, что стоят в шкафах и на полках, – все эти фарфоровые купальщицы, вязаные салфетки, чугунные лошадки, пепельницы, подсвечники, вазочки, привезённые с морей ракушки, духи и прочее буржуйство – нужно было приподнять и провести под ними по очереди обеими тряпками, потому что если вечером мама проверит и обнаружит халтуру, то выдернет тебя с улицы в самый ответственный момент игры и ты будешь переубираться заново… Так по уставу!
Сервант я просто ненавидел: два различных сервиза – один чайный с сахарницами и чайниками, другой – суповой, графин с кружками, хрустальный графинчик, набор из 12 рюмок, солонки-перечницы… И, мне помнится, это только одна полка. Причём стеклянная, прозрачная, на которой остаются разводы.
Генеральная уборка, помимо всего перечисленного, подразумевала сначала использование пылесоса «Буран» для чистки ковров, затем сворачивание ковров, подметание веником полов во всех комнатах, коридорах, кухне и туалете с ванной, с выметанием из-под диванов и углов неведомой, но пачкающей всю вселенную пустоты. После – мытьё тех же самых полов. Руками, потому что шваброй (или, как ее у нас называли, «лентяйкой») нормально ничего не помоешь. Мытьё, понятное дело, сначала намокро, а потом насухо. Ну, вы помните… Ну, и еще подоконники протереть, да. И ковры назад развернуть.
И это я говорю о детской, будничной, еженедельной уборке. А ведь была ещё и взрослая генеральная, которая включала себя выхлопывание ковров на улице, мытьё окон и зеркал, чистку плиты и кафельной плитки в ванной и прочее и прочее, где детей задействовали лишь частично в качестве помогаек.
Я всё думал: вырасту, женюсь, заведу детей, наконец-то сброшу с себя эту обязанность.
Что-то я никак не вырасту….
***
— Может Ленку позвать?!
— Ну, на фиг…
И для пряток, и для догоняшек, и даже для хали-хало трёх человек было мало. Кроме того, Ленка была на 2 года старше, и это добавляло всем играм интереса… Но жила Ленка на пятом, и подниматься было лень. А окна её выходили на улицу – не дозовешься…
— Пошли лучше на горку, – предложил Пашка, – может, там уже говны поплыли…
Горкой мы называли крутой спуск от нового здания речного пароходства мимо краеведческого к нам во двор. По спуску вилась еле приметная тропа, позволяющая знающим и смелым значительно срезать путь к Енисею. После зимы, когда снег начинал таять, в тропе образовывалось множество мелких канавок, по которым бежали ручьи. Если какой-нибудь веточкой или палкой задать направление и помочь этим струйкам объединиться в одну, то мощь воды усиливалась, и она начала тянуть за собой суглинок и всё, что попадается на пути. Вскоре вниз уже не текла, а неспешно спускалась грязная, густая жижа. Это и называлось «говны поплыли». Не шибко весело, но за отсутствием других развлечений, покатит.
На горку мы подняться не успели.
— Эй! – раздался крик со стороны дворовых качелей. – Идите сюда!
Внизу обнаружился Диня, стоящий над каким-то телом в траве.
— Ой, – сказал Курочкин.
— Пошли, – подбодрил Пашка.
……….
— Может, он сдох? – осторожно осведомился я.
— Да не. Обычный алкаш… Спит!
Диня сидел на корточках возле лежащего на боку мужчины и внимательно разглядывал лицо. Лицо определённо показывало, что тот – алкаш.
В нашем доме со стороны улицы был гастроном. Некоторые нетерпеливые, затарившись, загуливали к нам во двор – к веранде и качелям, тут разливали какое-нибудь пойло в позаимствованный в автомате с газ водой стакан и пускали его по кругу. Кое-кому потом сил, чтобы подняться и уйти домой, не хватало.
— Не алкаш, а бич! – издалека поправил Курочкин, оставшийся стоять возле качелей. Ближе он подходить не рискнул.
— Надо соломинкой в носу пошерудить, – посоветовал Пашка. – Если чихнет, значит живой.
— Ага, или блеванёт, – заметил Диня. – Мёртвые не блюют. Сейчас я у него карманы проверю. Вдруг там кошелёк.
Моя тётка говорила, что из Дини Слепова добра не вырастет. Он был хулиган. Нам было всё равно. Как и то, что он был туповат. Главное, что в любых, даже самых опасных экспериментах Диня был первым.
Кошелёк – это интересно. Хоть и нечестно. Но алкаш сам виноват. Напился и потерял гаманец без толку. А так хоть польза!
В этот момент мужик зашевелился, забормотал и открыл глаза.
— Валим, – заорал Диня.
И мы побежали…
***
Когда мне было лет одиннадцать, папа повез меня на поезде к нашим родственникам в Казахстан. Просто в гости. Путешествие заняло несколько суток.
Ехать было жарко и довольно скучно. От первого спасали открытые окна, а от второго – взятая с собой книга, с которой, впрочем, я расправился за день, дальше приходилось пялиться в окно.
Странные названия: Кокчетав, Кустанай, Караганда… Странные пейзажи – искусственные горы – угольные терриконы – огромные отвалы породы.
Как-то ночью электровоз заменили на тепловоз, и клубы черного, вонючего дыма лишили меня последней радости – созерцания заоконных пейзажей.
Проснувшись утром на верхней полке, я обнаружил на потемневшей подушке светлый трафарет собственной головы – в открытое окно толстым слоем налетела угольная пыль. Представив, что же творится у меня на лице, моментально убежал умываться…
На одной из станций папа выскочил на перрон, чтобы купить какой-нибудь перекус. Назад вернулся, неся в руках большую булку с маком и стеклянную молочную бутылку.
Такие бутылки мы называли маленькими, в пункте приема стеклотары их брали по 15 копеек.
Крышечка на этой бутылке была розовой. Это было что-то странное и непривычное. Серебристая – молоко, зеленая – кефир, полосатая – сметана, редкий гость фиолетовая – ряженка. Всё понятно. А это что за чудо?!
Я немедленно открыл и попробовал. Это было божественно! Словно гении пищевой промышленности смешали вместе лучшее из топлёного молока, ряженки и карамели...
— Папа, что это?!
— Это варенец!
— А как его делают?
— Видимо, варят…
— Как сгущёнку?! А мы можем сварить?!
— Думаю, нет…
— Жаль! Можно, тогда я допью?!
— Допивай!
…Никогда не пил молочки вкуснее! За исключением сгущёнки, конечно же...
***
Дом моей бабушки располагался прямо напротив набережной, только дорогу перейти, и понятное дело, мы немалое время проводили на Енисее, хоть это и не разрешалось.
Пускали блинчики, выискивали забавные, прибитые течением коряги, после 7 ноября и 1 мая вылавливали из воды улетевшие у идущих по «Коммунальному» мосту демонстрантов шарики, иногда целыми гроздьями...
Как-то нашли среди булыжников золотую цепочку и всей ватагой побежали относить её в милицию. Гулять нас в такую даль вообще-то не отпускали, но в тех домах размещался дальний хлебный, и дорогу мы знали, тем более что дело благородное. Кто-то же потерял, значит найдётся! Милиционеры найдут!