Виталий Иванов – О жизни. О смерти. И о бессмертии (страница 2)
Да-да, только богатство движет развитие; концентрация сил и средств для прорыва – путь к новому. У бедного другие заботы. И первая среди них – нет, не «о равенстве и справедливости» и не «о любви к ближнему своему», все это – вранье, в 99 случаев из 100 – бессовестное вранье; нет, первая забота бедного – как стать богатым. Вот правда! Богатый, кстати, если Вы вспомнили здесь о свободе, всегда свободный; по крайней мере, много чаще, чем бедный, и в самом прямом, а не в каком-нибудь искусственном смысле. Богатство – единственный способ оказаться свободным, чтобы разные пустобрехи не говорили. Стань богатым – освободишься. Хочешь освободить других – дай возможность им стать богатыми, а не суй под топор, в петлю, под пулю – так их можно избавить от бедности, но лишь вместе с жизнью!
И брехня это, что богатому попасть в рай труднее, чем верблюду пролезть через игольное ушко, обман это слабого. Скажу по-другому. Хронически бедный человек, не умеющий стать богатым или же обеспеченным, хотя бы и на короткое время, человек совсем бесполезный. Значит, он за всю свою жизнь или не сделал вообще ничего, или все, что он делал, никому не было нужно. Тогда вся минимальная польза его – в передаче им далее жизни, если у бедняги есть дети. Скорее всего, это больной человек. Но таких ведь немного; их можно бесплатно кормить… А остальным – не мешайте работать и работайте сами, и все будет у Вас, что захотите и сможете.
Теперь скажите мне, какой прок в смерти декабристов, в их каторге? Сколько талантливых и совсем молодых людей не реализовало своих возможностей! Разве им кто-то мешал богатеть духовно и материально самим, помогать в этом всем окружающим? Тоже мне жертва… «Христосы!» Глупцы! Мальчишки! Как бы побыстрее да в дамки!
В. Но ведь цена – жизнь. Вам совсем не жаль их?..
А. Много меньше, чем сто миллионов, погибших по милости их идейных последователей примерно в обратном соотношении. Хотя, как можно сожалеть о ста миллионах? Не укладывается в голове. А вот о пяти человеках – можно, и все сожалеют, не задумываясь о том, что и эти открыли дорогу последующему ужасу. Смерть одного влечет смерть пятерых и так далее, в разрастающейся прогрессии.
Не кажутся ли Вам подобные крокодиловы «сожаления» о некоторых, произвольным образом выбранных единицах на фоне полного равнодушия к постоянной гибели тысяч и миллионов – чудовищным ханжеством или, по крайней мере, полным отсутствием в головах какого-либо присутствия истины?
Насильственная смерть не искупает грехи, но несет новые смерти; она – жертва ложная.
А Христос? Здесь, конечно, случай другой… Но сколько бы умных слов мог наговорить Он еще, добрых дел сделал! А решил умереть. Если ты Бог,– Ты все можешь. Значит, Он хотел умереть… Понимаете, желал, жаждал смерти! Ведь Он же – Бог и мог повернуть сюжет совершенно в другую сторону. Но Он избрал смерть и принял ее в мучениях. Это ли не странно и страшно? Не правильно это!..
Я думаю, что, если Он был, – а Иисус Христос, наверное, все-таки лицо историческое, – то Он был человеком, не Богом, но человеком, безусловно, сверхвыдающимся. И все-таки – человеком. Не все шло от Него. У людей гениальных много завистников, и Его просто убили. На кресте. Как убивали сотни тысяч людей до и после того. А вся эта жертвенность была сочинена уже потом и другими – бездарными учениками Его. Представление смерти человека в виде богоугодной жертвы – разительнейшее противоречие с проповедью Христа о любви! Совместили две вещи несовместимые. Хотели как-то объяснить смерть бессмертного Бога. Но люди обыкновенные и объяснение нашли обыкновенное – языческое, прямо сказать, объяснение, традиционное.
А Он хотел смерти, потому что был человеком. Люди слабы. Каково быть одному среди многих? зрячему – среди тысяч слепых? слышащему – среди глухих? думающему – среди миллионов без конца бессмысленно повторяющих и передразнивающих друг друга?!..
Все избранные искали смерти. Не все нашли, не все сами, но искал каждый. Потому что, слишком тяжела ноша. И тяжелее она не у того, кто глубже всех мыслит, а у того, кто тоньше, сильнее и разнообразнее чувствует. Любовь – это чувство. И Христос был первым в нем среди всех. Невыносима была Его Мука!
Одиночество – трагедия гения. Одиночество… Но ты живи! Во что бы то ни стало – живи!..
В. И воздастся тебе!
А. Да, воздастся!.. Я даже думаю, гении, окончившие свою жизнь естественной смертью, действительно попадают на небеса. Хотя в небеса и не верю… Сколь трудно сие! Сколь трудно!.. Пройти бесконечный путь одному, среди непонимающих, превратно понимающих, неспособных, даже и не желающих – услышать, понять… Пройти до конца и оставить себя! Чтобы человечество, пусть со временем, даже и после смерти твоей, вобрало тебя целиком. Чтобы миллионы людей обыкновенных выбирали себе из тебя, каждый – что-нибудь, из тебя складывали себя, из тебя и подобных тебе, лучших. В этом-то, кстати, как раз и есть воскресение и бессмертие! Оставьте себя для других, и вы в них воскресните. Оставьте в книгах, картинах, домах и заводах…
В. И пароходах…
А. И в пароходах! Что Вы иронизируете?
В. Вы себя считаете гениальным?
А. Вполне. А Вы?
В. А я предпочитаю, чтобы мне оценки проставляли другие.
А. Верно. Гениальность несовместима со скромностью. Я могу Вам сказать откровенно, как, впрочем, всегда говорю с каждым; если Вы, конечно, желаете…
В. Мнение гениального человека сверх драгоценно.
А. Вы человек умный, весьма умный… Но не гений. Впрочем, любому гению трудно допустить возможность существования еще одного гения, в особенности, рядом с собой. И, действительно, в жизни гении весьма редко между собою встречаются. Вы замечали, чем талантливее люди, тем более они отталкиваются друг от друга, как будто наэлектризованные. Чем талантливее, тем наэлектризованнее. Тьма примеров! Толстой и Достоевский, Есенин и Маяковский… А философы, истинные, со своей оригинальной системой? Да это всегда враги! Пусть не враги, но люди очень далекие, потому что понятийные миры их столь индивидуальны, что они живут будто бы в разных Вселенных, каждая – с бесконечностью своих измерений. И, наоборот: серость друг к другу тянется, стремясь заполнить собой все пространство и время, однотонно и без перерывов, сводя все измерения к четырем, скучным.
Бывают, конечно, исключения, как мы с Вами…
В. Мы с Вами – одно.
А. Да, действительно. Я иногда забываю об этом, столь непохожи наши воззрения.
В. Они не противоположны, но дополняют друг друга.
А. Однако, хорошо, что нас двое, а не десять, к примеру.
В. Кто Вам это сказал? Кто считал нас?
А. Вы правы. Забавно было бы посмотреть на этого идиота! А впрочем, дело обыкновенное, что тут забавного…
1989
О благодарности
Атеист. Видимо, уже ничего не может меня удивить… Я все думаю, и, кажется, даже смерть близких может задеть только какие-то внешние части души.
Верующий. Не говорите так, Вы не правы. Иначе, Вы близких уже утратили.
А. Нет, Вы не понимаете. Утраты – это не то. Что я могу дальше приобрести?
В. Все, что мы должны были просто так получить, получили в юные годы. С возрастом, мы получаем, только все более отдавая. И, чем дальше, тем больше надобно отдавать.
А. Да-да-да… Все эти слова ничего не решают.
Во мне можно вызвать нежность, и злость, всякое чувство; но это будут мгновения, вспышки. Основная доля души моей – нечто столь тяжелое, инертное, что ничем нельзя изменить состояние ее глубоко. Из чувств человеческих – все уже было, и как скоро мелькнуло! Что толку от повторений, с теми или иными нюансами? – Было! Все уже было…
В. Вы не знали любви к Богу, это любовь возрастающая.
А. В Бога – не верю. Потому хоть, что не вижу смысла в фантазиях, которые после того, как они выношены в голове, нельзя воплотить в жизни – построить, пощупать, включить и попробовать как работает, прочитать, наконец, напечатанным в книге. Мысль – вот что может двигаться бесконечно. По планам, сработанным мыслью, строят дома, машины в мире материальном. А слепые чувства, движения сердца, души, – что из них можно построить? И, тем не менее, именно сердце, душа – вот что более беспокоит: нет им нового насыщения!
В. Из движений сердца лепится дом человека, жилище его, семья… Дворец души можно украшать бесконечно. Любовь к Богу – это любовь к людям.
А. Не знаю… Не знаю! Страшно жить одному во дворце, сверкающем одиноко средь хижин.
В. А Вы позовите.
А. Звал… И еще позвал бы; да знаю уже: нагадят и перебьют все.
В. А кто дворец Ваш построил, один Вы? Кто месил глину, обжигал кирпичи, откуда зеркала, мебель и свечи? Миллиарды людей строили Ваш дворец, а живете Вы в нем один. И всегда ли виноваты те, кто ломают и грабят, не думая удивиться злобе своей? Нет ли большей половины вины у другой стороны; правильно ли все понимает она? Ведь разрушающие сегодня – те, кто строил вчера; так что же произошло вдруг? Может быть, у получивших недостало к строителям благодарности? Большего, возможно, никому и не нужно?
А. Нет, все не то… Оставим про это. Помните, в юности одна девушка мне сказала: «У вас душа безразмерная…» Так ведь и есть. Нужна была женщина, а любил я другую, и не умел лгать никогда, никому; но и сдерживать желания – не умел, до сих пор – не умею!.. А теперь я спрашиваю себя: как в бесконечном строить конечное? Там, где нету размеров, ни верха, ни низа, ни какой-либо регулярности, там, где все относительно?