Виталий Иванов – Диалоги с самим собою. Свободный полет. Том 1 (страница 5)
Вот Вам два ряда, один из которых нес разрушения, смерти, страдания миллионам, другой – развитие миру, а значит, в конце концов, новые жизни, пространства, структуры материального и идеального.
Перераспределение тысяч и миллионов жизней между «сильными мира сего» никогда не давало людям ничего, кроме несчастий. Я утверждаю, что не давало оно и развития миру; ну, разве что, в смысле опыта отрицательного.
Оригинальная идея, талантливая книга, уникальная машина, конечно, если она не во зло, – пополняют и развивают миры.
Всестороннее развитие себя – вот в чем, я считаю, наивысшее служение человечеству. И я, действительно, более занят собою, чем человечеством. Здесь Вы правы, но это не означает, что я люблю себя постоянно. Иногда – да; но, к счастью, это редко случается. Передо мною бесконечные пространства мега-, бездонные глубины микро- и все разнообразие макромира Вселенной. И соответствующие возможности самосовершенствования не в ущерб никому и ни за чей счет.
Но как же часто срываюсь я с пути, достойного человека!..
В. В чем-то Вы правы, а в чем-то сами себе противоречите. Все наши срывы – из-за отсутствия веры. Разве кто-то не любит себя или же человечество? Почему Вы ассоциируете любовь только с насилием? А альтруизм, жертва? Не все же хотят подавлять, да не все, в конце концов, могут…
А. Вот разве – не могут. Люди, имеющие свои представления о том, как должны, по их мнению, жить другие и какими они должны быть, – что они делают с этими представлениями? Живут с ними тайно? Слишком многие жаждут, чтобы именно так в жизни и было, как им кажется правильным, только им и именно им! У них одних – истина!
В. Но это естественное желание человека!
А. Противоестественное, брат мой, противоестественное! Желать, чтобы другие были точно такими, какими ты хочешь их видеть, делали только то и лишь так, как именно ты считаешь необходимым, – совершенно противоестественно и ненормально. С какой, собственно, стати? От этого – все зло на земле. И зачем? Если добиться такого, все будет известно заранее. Что за тоска! Интересно и значимо то, что делают люди самостоятельные.
Если человек нашел новое, он имеет право и даже обязан…
В. Вот как, все же обязан?..
А. Должен это подарить человечеству. Но – не силой, не силой! Не навязывая, а выставляя на рынок. А человечество обязано новое взять, внести в копилку его, но не отбирать, опять-таки, силой, а приобрести на договорных началах. Обязано взять, а не отвергнуть, даже если абсолютному большинству нынче это кажется бредом.
В. Вот у Вас уже обязано и человечество. Как же? Значит, Вы его все-таки любите?..
А. Людям свойственно человеческое.
В. Заметьте, Вы сказали банальность.
А. Позвольте мне досказать мысль. Эту банальность, может быть, мы разберем в другой раз.
Если человек сформировал свои взгляды, выбирая из общей копилки, – пусть их и носит с собою; другие сами себе возьмут, когда им понадобится. Не понадобится это – возьмут другое. Пусть каждый сам себе выбирает. А новое – вносит в копилку.
В. Ну, хорошо. А альтруизм, жертва? Разве это – не подлинная любовь к человечеству?
А. А зачем она, жертва?
В. Жертвы необходимы в борьбе против зла. Без жертвы, без альтруизма, коллективизма, в конце концов, как бороться со злом? Зло очень сильно в мире.
А. А может быть, коллективизм и есть зло?
Самое большое зло – это насилие. Коллективизм же построен весь на насилии, ограничении личности, ее усреднении. Жертва – насилие, как минимум, над собою. А насилие не бывает добром.
В. Насилие нет, но усилие? Без него нет ничего.
А. Насилие над собою – усилие, превышающее разумное. Жертва – вне меры.
В. Не легче ли умирать, зная, что ты приносишь в жертву себя? Пусть даже только считая…
А. Не для смерти мы в этом мире, – для жизни!
Приходила ли Вам в голову мысль, что любое насилие всегда, в той или иной мере, исключает из сферы высшей трудовой деятельности человека или группу людей, над которыми оно совершается. И, соответственно, уменьшается творческий, рабочий, интеллектуальный потенциал общества, что однозначно сказывается на темпах его развития в сторону их снижения.
В. Но если погибает тысяча детей, и Вы можете их спасти, правда, только ценою собственной жизни, что Вы станете делать?
А. Считаю, что и здесь не должно быть никакого давления чьих-то мнений над личностью, в том числе, и самых общих мнений – морали. Никакого нравственного насилия! Каждый такие вопросы должен решать сам.
И никто не вправе судить за выбранное решение!
Если Вы хотите знать, как бы поступил я, что же… Одно говорить, другое – делать, конечно. Но, рассуждая сейчас логически, я бы спас этих детей, и спас бы я их по двум, пожалуй, причинам. Во-первых, объективно, тысяча жизней, и жизней молодых, безусловно, больший потенциал для развития мира, чем жизнь одного человека, пусть зрелого и, допустим, даже талантливого. Многое я уже сделал; наверное, – самое главное… У них же – все впереди. Во-вторых, субъективно, не знаю, как бы я стал жить дальше, будучи, по сути, причастным к убийству тысячи младенцев. Ведь не спасти – означает убить. Как бы я смог носить это в своей голове?
В. Тысяча – ладно. А если десять?.. Или же один, всего один лишь ребеночек, да еще и неполноценный, отдали бы Вы за него, одного, неполноценного, жизнь?..
А. Что мы с Вами тут: отдал, не отдал… Мы, право, не у гадалки. Вы бы вот отдали?
В. Я?!.. Не могу сказать Вам заранее. Мне представляется не удобным рассуждать об этом авансом.
А. А мне удобно?..
В. Простите, зря поднял я эту тему…
А. Не можете потому, что, обычно, боитесь высказать свое мнение. Именно лично свое! А мнение таково Ваше: жизнь отдать Вы не хотите, хотели бы – сказали, что можете. Т. е. логически, по разуму, Вы заранее против, но чувство, чувство-то в решительный момент может возобладать. Это Вы понимаете и, потому, не знаете что ответить сейчас. В критический момент решение Ваше будет зависеть от дополнительных мер жалости, сострадания, которые могут разум и перевесить, и которые Вы, сейчас, не видя несчастного этого ребеночка, не имея его в наличии, не можете оценить.
В. А все же: Вы?
А. А я говорю Вам сейчас: не отдал бы я жизнь свою за инвалида, убогого, пусть и ребеночка. Однако, это я говорю Вам сейчас, только говорю и только лишь Вам. А за то, что будет когда-то там, завтра, в другой ситуации, обстановке, среде, наконец, и я буду, может, другим, – за завтра я ничего сказать не могу, увольте.
А вообще любовь к себе и любовь к человечеству – тема для разговоров у людей праздных, таких как нынче мы с Вами. У кого есть идея и цель, тот не будет болтать.
В. Это и страшно…
А. За кого же Вам страшно? За других или себя Вы боитесь? Скажу Вам по-вашему: кто боится, тот хуже всех перед Господом. Достоин жребия своего тот, кто не поверил себе: он – никто. Спорить с тем, что рождается внутри нас, все равно, что спорить с Всевышним. Идти против себя, не следовать внутреннему своему голосу – не выполнять Его волю. Человек, не нашедший собственную задачу, не разрешивший ее, страдает всю жизнь, – он не может быть счастлив!..
Одиннадцатая заповедь
Атеист. Если Вы увидите одного человека, стоящим на столпе и творящим молитву Богу, и узнаете, что он дал обет не сходить со столпа десять лет, – что Вы подумаете? – «Человек отдал разум свой Богу, страдает, ищет себя и Бога в себе; интересно было бы с ним поговорить, послушать его, он многое, видимо, сказать может.» – Остановитесь и поговорите. И, действительно, найдете нечто для себя новое; если он с Вами разговаривать будет… А не будет – скажите: «Бог с ним.» – И положите ему хлеба к столпу…
Если же Вы увидите сто человек на столпах, Вам станет смешно. И Вы подумаете: «Вот обезьяны передразнивают друг друга, мня себя сверхчеловеками.»– Ничего Вы им не дадите.
А если вся страна, многие миллионы решат залезть на столпы и творить молитву сто лет, – кто их будет кормить? Это не смешно уже, – жутко! Видите ли Вы заросшие нивы, разваливающиеся дома, пустые столпы, стоящие, как частокол, и ямы, заваленные скелетами?..
Вот Вам результат, когда все ищут одного Бога единственным способом. Я, конечно, утрирую. Но не всем ведь понятно…
Если человек ищет, пусть даже абсурдно, пусть на грани даже и сумасшествия, с общего направления загибает куда-нибудь в бок, если он хочет там найти нечто, – спасибо ему. Это – человек, он ищет, найдет и отдаст людям. И то, что отдаст он, люди будут передавать друг другу и сохранят до конца человечества.
А если к этому будут стремиться все, всякий будет искать свое, то каждый даст каждому, и каждый останется, и время будет лететь… Когда же все подражают друг другу, одергивая и казня непослушного, остановится время, и «времени больше не будет», как не будет и племени.
То же там, где есть стадо, и есть пастух. Право, и спорить, вроде бы, не о чем. Стадо – стадо и есть. Его держат для мяса, молока, шерсти – зачем еще оно нужно? Стадо может только жрать да топтать и вытоптать мир. Ничего не может оно создать, улучшить, украсить. Однако, почему-то не всем сие очевидно…
Заметьте: стада нет, пока нет пастуха. Пастух? Он не режет. Он только водит; у него кнут и рожок. Но для кого он водит его? Для тех, кто будет доить, резать и стричь, для тех, кто будет есть мясо! Что же, все так и есть: где стадо, – там доят, режут, стригут. Кто? Эти посреди нас. Не мертвяки ли они?