Виталий Хонихоев – Башни Латераны 5 (страница 11)

— Сукин сын, — тихо сказал кто-то за спиной. Голос был молодой, срывающийся. Кто-то из новобранцев, видимо. Из тех, кто ещё верил в справедливость, в честь, в то, что свои не бросают своих.

— Заткнулись в строю, — бросил Эрих, не оборачиваясь. Голос его был ровным, почти скучающим, будто он отгонял надоедливую муху. — Потом будете короля хаять. Если доживёте.

Хельга сделала несколько шагов в сторону, туда, где между деревьями открывался вид на дорогу и холмы за ней. Пыль от прошедшей кавалерии ещё висела в воздухе, медленно оседая, окрашивая закатное небо в грязно-жёлтый цвет.

— Освальд это понял, — она говорила медленно, будто проговаривая мысли вслух, будто пытаясь убедить саму себя в том, что говорит. Голос её звучал глухо, отстранённо. — Понял, что его… обманули. Что весь этот поход, вся эта армия… — она не договорила, покачала головой. — Теперь он бросит всё и помчится наперерез. Ему нужно успеть к Вальденхайму раньше Арнульфа. Или хотя бы вовремя, чтобы дать бой под стенами.

Где-то в глубине леса закричала птица — резко, пронзительно, словно предупреждая о чём-то. Лео вздрогнул, оглянулся. Ничего. Только деревья, только тени, только усталые люди, которые начинали садиться на землю, привалившись спинами к стволам.

— А мы тут — мелочь, — Эрих кивнул, почёсывая шрам на подбородке, старый, давно заживший, белый на загорелой коже. — Восемьсот голов тяжёлой пехоты без обоза, без конницы, без магов. Куда мы денемся? Никуда. Ловить нас — терять время. А времени у Освальда нет, каждый час на счету, каждая минута.

Лео начал понимать, куда клонит сержант. Мысль была простая, очевидная, когда он её ухватил — но от этого не менее дерзкая.

— Значит… — начал было он, но сержант перебил его.

— Я хочу сказать, паря, что у нас есть шанс. — Эрих снял шлем, обнажив седые, слипшиеся от пота волосы. Почесал затылок, посмотрел на небо, словно прикидывая что-то. — Маленький, дерьмовый, но шанс. Освальд сейчас погонит свою армию на запад, к столице. Всю армию, до последнего обозного мула. Каждый час на счету, я же говорю. Ему не до нас, мы для него как… — он пощёлкал пальцами, подбирая слово, — как блоха на собаке. Чешется, но не до неё сейчас.

— Но кого-то он оставит, — сказала Хельга, поворачиваясь к ним. Лицо её в тени деревьев казалось бледным, почти серым, только глаза блестели лихорадочным блеском. — Заслон. Дозоры. Чтобы мы не натворили дел у него в тылу.

— Оставит, — согласился Эрих. — Но не много. Каждый «Крылатый» на счету, каждый маг нужен там, на западе. Оставит… сотню? Две? Лёгкую конницу, скорее всего, чтобы следить за нами издалека. Чтобы мы не выскочили на дорогу и не перерезали ему обозы. — он усмехнулся криво, показав жёлтые зубы. — Я бы на его месте оставил позади легкую наемную конницу, тех, что ребят Житко потрепали… больше и не надо. Они нас будут покусывать, не давать на дорогу выйти…

— Куда тогда? — спросил Лео, хотя уже догадывался.

Эрих повернулся, показал рукой на лес за спиной. Деревья уходили вглубь, становились гуще, темнее. Где-то там, за милями бурелома и оврагов, должны быть дороги, деревни, свои.

— Туда. На восток. Через лес — медленно, тяжело, муторно, но можно. Выйдем к Грюнвальду, там наши должны быть, там гарнизон стоит. Или к Эшенбаху — там тоже люди Арнульфа. Два дня пути, может три, если повезёт с погодой и не заплутаем.

— Вы же говорили — пехота через лес не пройдёт, — напомнил Лео. — Сами говорили, что невозможно.

Эрих посмотрел на него с чем-то похожим на одобрение, словно учитель, довольный сообразительным учеником.

— Не пройдёт, если ломиться напролом, как кабан через заросли. — он покачал головой. — Но если идти вдоль просек, по звериным тропам, если время есть и никто в спину не дышит — пройдёт. Медленно. Тяжело. Пики придётся нести на плечах по двое, щиты за спину… но пройдёт. Люди и не такое переживали.

Хельга слушала молча, скрестив руки на груди, морщась каждый раз, когда задевала раненую руку. Потом кивнула на телеги, которые стояли чуть в глубине леса, окружённые людьми.

— А раненые? — спросила она. Голос её был ровным, но Лео слышал в нём что-то — напряжение, может быть, или страх. — Телеги через лес не протащить. Там корни, овраги, бурелом. Колёса сломаются через сто шагов.

Эрих помолчал. Надолго, на несколько вдохов и выдохов. Лицо его стало жёстким, неподвижным, словно вырезанным из старого дерева.

— Раненых оставим, — сказал он наконец. — лагерь разобьем в лесу, припасов какие наскребем оставим, как к своим доберёмся — помощь оправим, а не доберемся… — он не договорил, только махнул рукой.

Лео понял раньше, чем Эрих замолчал. Телеги придётся бросить. Бросить телеги — значит бросить тех, кто не может идти. Не может ковылять, не может держаться за чужое плечо. Мартена со сломанным ребром, который лежал сейчас на одной из телег, дыша тяжело и со свистом. Обожжённых, у которых кожа слезала лоскутами. Того парня с раздробленной ногой, который уже не кричал, только тихо стонал, глядя в небо пустыми глазами.

— Нет, — сказала Хельга. Коротко, резко, как отрубила.

— Дейна…

— Я сказала — нет. — голос Хельги стал жёстким, звенящим, как сталь о сталь. — Мы не бросаем своих. Найдём другой способ.

Эрих посмотрел на неё. Долго, оценивающе, без злости, но и без надежды. Так смотрят на человека, который говорит очевидную глупость, но которого нельзя просто послать к чёрту.

— Какой? — спросил он терпеливо, как спрашивают у ребёнка. — Волокуши сделаем? Из чего — из веток и плащей? Сколько людей нужно, чтобы тащить одного раненого через бурелом, через овраги, через корни? Двое? Трое? А у нас их два десятка, раненых. Это полсотни человек, которые не смогут держать оружие, которые будут заняты только тем, чтобы тащить и не уронить. А если на нас выйдет дозор? Если придётся драться? Они и так, и так уже трупы. Нельзя чтобы два десятка за собой всех остальных утопили.

Хельга молчала. Сжала губы в тонкую бледную линию, так что они почти исчезли на её лице.

— Дейна, — Эрих понизил голос, шагнул ближе, чтобы только она и Лео слышали. — Я не хочу их бросать. Там мои ребята лежат, некоторых я десять лет знаю. Но если мы попытаемся тащить всех — не дойдёт никто. Сдохнем в этом лесу через три дня, когда кончится вода и силы. А если пойдём налегке… — он не договорил. Не нужно было.

Тишина повисла между ними, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Где-то в лесу снова закричала птица. На дороге, далеко, ещё слышался удаляющийся гул копыт — последние отряды Освальда уходили на запад, к Вальденхайму, к решающей битве.

— Сколько у нас времени? — спросила Хельга наконец. Голос её звучал глухо, устало, словно каждое слово давалось ей с трудом.

Эрих посмотрел на солнце, которое уже клонилось к закату, окрашивая небо над деревьями в красный и оранжевый.

— До темноты — часа четыре. Может, три с половиной. — он потёр подбородок. — Выдвигаться лучше ночью, когда стемнеет совсем. Меньше шансов, что заметят. К рассвету должны быть глубоко в лесу, там уже легче будет.

Хельга кивнула. Медленно, тяжело, словно голова её весила сто фунтов.

— Хорошо. — голос её был хриплым, севшим. — Готовьте людей. Волокуши, носилки — делайте что можете из того, что есть. Возьмём всех, кого сможем взять.

— Дейна…

— Это приказ, сержант. — она посмотрела на него, и Лео увидел в её глазах что-то, чего раньше не замечал. Не холод, не жёсткость — усталость. Бесконечную, безнадёжную усталость человека, который слишком многое потерял за один день. — Всех, кого сможем. А потом… потом решим, что делать с теми, кого не сможем.

Эрих помолчал, пожевал губами. Потом кивнул, коротко, по-военному.

— Слушаюсь, дейна.

Он развернулся и пошёл к строю, который уже начал распадаться на группы — люди садились на землю, снимали шлемы, пили из фляг, делились водой с теми, у кого фляги были пусты. Лео слышал, как сержант начал отдавать приказы — негромко, спокойно, будничным голосом человека, который делает привычную работу. Люди зашевелились, поднялись. Кто-то потянулся к деревьям — рубить жерди для носилок. Кто-то пошёл к телегам — проверять раненых, считать, прикидывать.

Хельга стояла неподвижно, глядя куда-то вдаль, поверх деревьев, поверх голов, туда, где небо медленно наливалось закатным багрянцем.

— Кузен, — сказала она, не оборачиваясь. Голос её звучал странно — мягче, чем обычно, почти по-человечески.

— Да?

— Кажется мне что Штауфен знал. — она повернула голову, посмотрела на него через плечо. — Он же не дурак был… был. Старый волк, двадцать лет в седле, три войны за спиной. — она помолчала, и Лео видел, как дёрнулся мускул на её щеке. — Знал и всё равно повёл своих людей. Упрямый старый дурак…

Лео не знал, что сказать. Какие слова годятся для такого момента? Какие слова могут что-то изменить?

— Он был хорошим человеком? — спросил он наконец, потому что нужно было сказать хоть что-то.

— У него был скверный характер, он был ворчуном и пьяницей. Кабы позволял возраст так был бы еще и бабником. — Хельга пожала плечами, скривилась от боли в раненой руке.

— Я могу остаться. — говорит Лео: — с раненными. Оставьте мне десяток человек и лошадей с телегами. Мы переоденемся как будто беженцы, раненных на дно телеги и отправимся. Если по дороге будет проверка, то накроем их рогожей. Я так уже делал.