Виталий Гладкий – Сагарис. Путь к трону (страница 7)

Но вот наверху что-то изменилось. В белом мареве появились мелкие вихри, а затем из широкого пролома в скалах сыпанули, как горох, муфлоны. Стадо было немаленьким; не менее ста голов, по подсчётам Сагарис. Но этот вопрос волновал её меньше всего. Она сильно встревожилась — часть стада неожиданно свернула с тропы и начала уходить по крутому карнизу, достаточно широкому, чтобы на нём мог поместиться даже крупный баран. Но тут же успокоилась — вожак стада летел, как вихрь, прямо по тропе, увлекая за собой молодняк и самок. Видимо, он понимал, что не все имеют возможность преодолеть коварный карниз, а только самые сильные молодые самцы.

Наконец показался и Бора. Он был сильно обескуражен своей неудачей. Пёс, конечно, преследовал муфлонов, но без обычного задора, а больше исполняя долг. Видимо, Бора сообразил, что догнать быстроногих баранов ему не удастся.

Сагарис пожалела вожака. Он был великолепен, в самом расцвете сил. Но девушка понимала, что без опытного, бывалого вожака стаду будут грозить разные беды. Поэтому она пустила разящую стрелу в другого муфлона, просто красавца. Он был моложе вожака, однако его рога были огромны.

Больше подстрелить не удалось ни одного животного. Муфлоны мигом поменяли направление бега, и достать стрелой хоть одного из них на столь большом расстоянии не представлялось возможным. Пасу сияла; она тоже подстрелила крупного барана и от радости прыгала вокруг него, словно козочка.

Освежевав добычу и выбросив внутренности (печень и сердце, конечно же, достались главному труженику — псу), девушки соорудили две волокуши и отправились в обратный путь. Нужно было торопиться. Небо постепенно затягивала сизая мгла, солнце поблекло, и поднялся ветер…

Весна пришла дружная. По утрам ещё случались заморозки, но днём благодатное солнце щедро изливало своё тепло на землю, изрядно промерзшую за зиму. Всё живое рвалось к солнцу и свету; трава росла так быстро, что все диву давались. Только вчера луговина, едва освободившаяся от снега, печально желтела кустиками сухостоя и рыжими проплешинами мха, а уже утром она была покрыта бархатным зелёным ковром. Ещё день-два — и зазеленевшие косогоры с восточной стороны запестрели первыми цветами.

Близился праздник богини Язаты. Печальная Сагарис, снедаемая ревностью, почти перестала общаться с Пасу. Но та не обижалась: ей было не до подруги. Она старательно обхаживала своего избранника — богатыря Аму. Он сильно выделялся среди других мужчин своей богатырской статью и независимостью. Его мать, царица Томирис, явно к нему благоволила, и Ама пользовался её покровительством без зазрения совести.

Чтобы хоть как-то избавиться от доселе незнакомого ей чувства, которое приносило страдания, и выбросить из головы дурные мысли, Сагарис занялась давно задуманным делом. Она решила изготовить себе кожаный панцирь. У неё имелся старенький, но на него надежда была слабая. Он изрядно обветшал, кожа начала плесневеть, а местами и вовсе превратился в труху.

Добыть себе панцирь, изготовленный ремесленниками, хотя бы греками-колонистами, которые жили на берегах Понта Эвксинского[12] и Меотиды, у Сагарис пока не было возможности. Ведь её отряд в основном сражался с разбойниками-оборванцами, которые сами пользовались ненадёжными матерчатыми панцирями или теми же кожаными, но плохо изготовленными. Их могла пробить даже стрела, пущенная с большого расстояния.

У Сагарис имелась превосходная шкура дикого быка — тура. Это был подарок матери. Несмотря на своё жреческое звание, мать была сильной воительницей и удачливой охотницей.

Раньше стада туров паслись в степи, и охотиться на них было легко, но теперь их количество стало значительно меньшим, и дикие быки начали прятаться по лесным зарослям. Охота на чуткого и сильного зверя в лесах стала делом избранных. Не всякая дева-воительница могла выследить небольшие стада туров. А выследив — убить.

Рассвирепевший тур мог наделать много бед. Его толстая кожа отбивала стрелы не хуже хорошего щита, а значит, нужно было приблизиться к нему на расстояние удара копьём. Но если в этот момент рука дрогнет, и наконечник копья не достанет до сердца зверя, тогда молись Язате о спасении. Убежать от неповоротливого с виду тура невозможно, а его рога, достигающие длины двух локтей[13], могли пришпилить к земле человека даже в металлическом панцире.

Как бы там ни было, но великолепная, хорошо вычиненная шкура дикого быка оказалась в распоряжении Сагарис. Она решила для особой прочности сделать панцирь из трёх слоёв кожи. Вырезав заготовки, юная воительница несколько дней вываривала кожу в масле, чтобы придать ей дополнительную твёрдость. После изготовления панциря нужно было ещё смазывать его и медвежьим жиром, чтобы он служил подольше. Такой доспех не уступал металлическому, но весил больше.

Однако это обстоятельство не пугало крепкую девушку. Тем более что она не собиралась воевать в пешем строю. А её любимец Атар мог нести на своей спине и более тяжёлый груз, нежели его хозяйка в полном боевом облачении.

Конечно, кожа в качестве панциря не могла служить более трёх лет. Она быстро запревала и приходила в негодность. Но это обстоятельство не очень волновало Сагарис. Она была уверена, что в одном из набегов на поселение греков-колонистов или на римские гарнизоны она обязательно добудет себе металлический доспех.

Помимо твёрдости, кожа имела важное защитное свойство — вязкость. Второй слой панциря Сагарис сделала сыромятным. Чередование в доспехе вываренной кожи и сыромятной давало очень хорошую защиту от стрел и колющих ударов. Конечно, при всех своих достоинствах кожаный панцирь плохо защищал от рубящих ударов боевым топором. Но Сагарис надеялась на своё превосходное владение оружие и увёртливость.

Кроме того, у неё был великолепный греческий щит-аспис. Этот свой первый воинский трофей она берегла, как зеницу ока. Выпуклый щит был цельнометаллическим, но не очень большим и не прикрывал весь торс всадницы. Тем не менее, благодаря своей форме он превосходно отражал стрелы, а удары топором или мечом приходились вскользь. Деревянная основа щита с внутренней стороны была обтянута кожей, а с внешней покрыта бронзой. На внутренней стороне, в центре, располагалась широкая бронзовая рукоятка, куда рука просовывалась до локтя, а кисть руки сжимала вторую рукоять, расположенную у края щита. Её изготовили из кожаного ремешка. По краю щита находились кольца, через которые был пропущен шнур. Во время движения Сагарис перебрасывала щит за спину, что было весьма удобно.

Конечно, щит был тяжёл, и чтобы удержать его, требовалась немалая сила. Но Сагарис выручали тренировки с луком, которые были обязательными для всех воительниц, начиная с детского возраста. Они подолгу стояли неподвижно, держа лук на вытянутой руке. Только так можно было добиться точного выстрела. К концу занятий лёгкий лук превращался в тяжёлый камень, и приходилось изрядно напрягаться, чтобы не опозориться перед наставницей. Но к шестнадцати годам мышцы девушки превратились в упругие канаты, и она могла сражаться сколь угодно долго, не чувствуя усталости.

Закончив работу, Сагарис натянула сырой панцирь на деревянную болванку, повторяющую контуры её фигуры, чтобы он хорошо высох и приобрёл нужную форму. Этот манекен сделал ей Ваху, мастер на все руки. Его имя — Добрый — подходило ему как нельзя лучше. Он всегда был приветлив с воительницами, особенно с юными, которые ещё несильно гордились своей исключительностью. Ваху был и кузнецом, и ювелиром, и столяром, и шорником, и вообще мастером на все руки, исполнявшим сложные ремесленные работы, столь необходимые в любом хозяйстве.

Когда Томирис гневалась, то шла в мастерскую Ваху, где его неизменная добродушная улыбка усмиряла её раздражительность и приносила успокоение. Особенно любила царица наблюдать, как Ваху трудится над очередным кузнечным изделием. Огонь горна её завораживал. Поговаривали, что Ваху был отцом Амы и что Томирис небезразлична к нему до сих пор, но об этом все помалкивали. Несмотря на резкое неприятие мужчин, некоторые воительницы тайно благоволили к ним. И опять-таки, это обстоятельство никогда не было источником пересудов и сплетен.

Сам Ваху был сложен, как греческое божество. Когда он, обнажённый до пояса, трудился над подковой, огонь горна освещал его мощную фигуру и великолепные мышцы, которые блестели от пота. Длинные кудрявые волосы, уже тронутые сединой, обрамлявшие освещённый алым пламенем строгий профиль Ваху, и впрямь делали его похожим на греческого бога. Неизвестно, чем больше любовалась Томирис, — танцующими огненными языками в горне или своим бывшим возлюбленным…

— Девочка, — говорил мастер Сагарис своим мягким, рокочущим басом, — скоро ты познаешь мужчину. И поверь мне, старику, это будет не самое худшее в твоей жизни. Скорее, наоборот. Для вас, воительниц, смыслом существования является вечная битва. В сражениях вы доказываете всем, и себе в первую очередь, что женщина стоит выше мужчины. В какой-то мере это так. Ведь она даёт жизнь человеку. Но с другой стороны, что такое женщина без мужчины? Дети от ветра не рождаются. Не будет мужчин, исчезнет род людской.

— Твои слова кощунственны! — гневалась Сагарис. — Мужчины — низшие существа!