Виталий Гладкий – Сагарис. Путь к трону (страница 46)

Настоящее имя сирийца было неизвестно. Как и большинство гладиаторов, он носил броское прозвище, которое обозначало «пламя». Смуглый Фламма и впрямь пылал на арене яростью, буквально сжигая своих противников неукротимым нравом и бесстрашием.

Сагарис наконец дождалась своей очереди. После парада её сразу же отделили от остальных гладиаторов для сохранения тайны, и она коротала время в одной из крохотных комнатушек под трибунами. Приставленный к ней охранник кормил и поил девушку, пока шли игры. При этом он очень злился, потому что ему было приказано не оставлять подопечную наедине, а ему сильно хотелось посмотреть захватывающее представление.

Фламма не впечатлил Сагарис. Чтобы не пугать амазонку, Публий Нумиций не стал ей говорить о будущем сопернике. Поэтому она не знала, что Акилу в последний момент заменили на непобедимого Фламму. Впрочем, для Сагарис это было не суть важно. Она никогда не выходила на бой с трепетом в сердце. Её приучили с детства только побеждать.

Сириец не был чересчур крупным и с первого взгляда не казался слишком опасным. Однако по тому, как он двигался (словно леопард, подстерегающий свою добычу), девушка поняла — противник у неё очень серьёзный. Но самым скверным было то, что она давно не сражалась с димахерами. Двурукие девы-воительницы были редкостью. Сама Сагарис тоже принадлежала к ним. Правда, Тавас, которая обучала её сражаться без щита, с двумя мечами, превосходила девушку по всем статьям в этом вопросе. Но то Тавас; сладить с предводительницей расмы никто не мог. Особенно в бою. Она была настоящей фурией.

Глашатай объявил имена гладиаторов, и над ареной повисла напряжённая тишина, прерываемая лишь недоумённым шёпотом публики. Фламму знали все, у него было много почитателей, но имя его противника ничего не говорило зрителям. Публий Нумиций решил, что амазонке ради первого боя нужно дать прозвище — для соблюдения эффекта неожиданности. Лицо амазонки скрывал коринфский шлем, и определить, что она девица, было невозможно. Поэтому ланист записал Сагарис в программу выступлений как гладиатора-самнита под именем Арканус — Таинственный.

Арбитр взмахнул своим жезлом с фигуркой бога Меркурия на вершине, и бой начался. Фламме тоже не понравился его соперник. Он был слишком миниатюрным для серьёзного противника. Сириец пребывал в недоумении. С какой стати хитроумный Публий Нумиций выставил неизвестного публике бойца на завершающий игры бой, очень важный для его школы? Да ещё такого с виду хилого?

Фламма насторожился. Сириец почувствовал подвох. Только не мог понять, в чём он состоит. Поэтому вместо привычного для него натиска на противника с первого мгновения схватки Фламма начал бой осторожно, без обычного своего «пламенного» вихря. И вскоре убедился, что его опасения не напрасны.

Сагарис легко парировала все удары сирийца, но атаковать не спешила. Нужно было приспособиться к манере боя Фламмы. Это называлось «укачать» противника — заставить его выдерживать определённый ритм. Задача была сложной, тем более в схватке с опытным рудиарием, но Сагарис упрямо добивалась своей цели.

Фламма начал заводиться. Он уже рубился, как обычно, и всё же не торопился пускать в ход все свои коварные приёмы — уж неизвестно, почему. Его гибкий и проворный противник оказался большим мастером. Несколько раз меч Фламмы доставал Сагарис, но превосходная толедская броня могла выдержать и более сильные удары. А уж те, что приходились вскользь, — тем более; Сагарис умело держала дистанцию. Мало того, она намеренно подпускала Фламму чуть ближе, чем следовало. Пусть уверится в том, что его соперник уступает ему в мастерстве.

Народ на трибунах неистовствовал. Такого потрясающего сражения им ещё не доводилось видеть на протяжении всех игр. Да, пролилось много крови, были интересные схватки, появились новые имена, один из гладиаторов школы Публия Нумиция даже стал рудиарием (им оказался Ютурна), но столь завораживающего мастерства фехтования зрители ещё не наблюдали.

Бойцы оказались достойны друг друга; темп сражения всё нарастал, а вскоре стал и вовсе вихревым. Казалось, что бойцы не дерутся друг с другом насмерть; просто они показывают почтенной публике разнообразие приёмов мечевого боя, настолько все их движения были выверены и точны. В конечном итоге Сагарис «укачала» Фламму. Он поддался на её уловку хотя бы по той причине, что нужно было поберечь силы. Противник сирийца, как ему показалось, не испытывал никакой усталости, поэтому Фламма несколько умерил свой пыл и стал фехтовать более размеренно, без неожиданных выпадов. Именно этого Сагарис и добивалась.

В какой-то момент она вдруг неуловимо быстрым и резким движением выбила из рук гладиатора один из мечей, а затем, не дожидаясь, пока Фламма придёт в себя от такого поворота событий, метнула в него свой щит. Конечно же, сириец уклонился от тяжёлого предмета, для чего ему пришлось опуститься на колени, а когда он попытался встать на ноги и занять нужную позицию, меч Сагарис ужалил его в левый бок.

Удар был очень коварным. И попал в самое незащищённое место. Дело в том, что панцири гладиаторов оружейники специально делали не глухими, а оставляли открытые места, куда и целились бойцы. Иначе публика, которая заводилась от вида крови, льющейся на арене, могла уйти разочарованной. Что было совсем не на руку устроителям игр. Ведь бои гладиаторов считались в Риме высокой политикой. Полуголодный плебс мог простить императору временные затруднения с раздачей бесплатного хлеба, но только не отсутствие увлекательного действа. А бои гладиаторов и конные бега считались вершиной зрелищ.

Фламма не упал; он был очень стойким и мог терпеть любую боль. Сагарис даже позволила ему подобрать с арены второй меч. Но лучше бы он оставил всё как есть. Коварная амазонка знала, что делает. Сражаясь двумя мечами, сириец начал терять больше крови, которая не переставала литься из раны. Он сильно ослабел, а Сагарис всё усиливала и усиливала натиск.

Наконец Фламма в полной мере прочувствовал бойцовские качества соперника. Это было очень неприятное открытие, тем более для раненого, но сириец уже ничего не мог поделать со своим противником, как ни старался.

Развязка наступила достаточно быстро. Отчаявшийся Фламма бросился на Сагарис, как тигр, с высокого прыжка, стараясь провести борцовский захват руки соперницы с мечом для последующего броска (он прекрасно владел приёмами панкратиона — древней греческой борьбы), но амазонка словно ждала этого. Она слегка отклонилась и нанесла резкий удар ребром левой руки по горлу сирийца — словно отмахнулась.

Мать-жрица Сагарис будто предвидела нечто подобное, когда учила дочь тайному знанию побеждать голыми руками. За это её могли сжечь на костре, тем не менее жрица пошла на столь тяжкое преступление, потому что Сагарис у неё была одна. Она беременела три раза, и два плода оказались выкидышами. Поэтому мать души не чаяла в своей девочке и готовила её ко всем мыслимым и немыслимым превратностям жизни.

Фламма захрипел и рухнул на землю, корчась от удушья. Удар получился несмертельным — Сагарис нанесла его спонтанно, не готовясь заранее, — но сириец выронил меч и оказался в полной власти амазонки. Она уже приготовилась пронзить Фламму мечом, потому что он не поднял палец вверх, призывая к милосердию (просто не мог; держался обеими руками за шею), но тут вмешался арбитр. Он встал между бойцами и обратил свой жезл в сторону императорской ложи.

Веспасиан раздумывал недолго. Отовсюду неслись крики мужчин: «Пусть живёт!», женщины махали платками и кусками материи, плебс в едином порыве поднял пальцы к небу (собственно, как и многие патриции, хотя они Фламму почему-то недолюбливали; возможно, за то, что рудиарий был слишком надменным) ... Император прислушался к гласу народа и поднял вверх руку с раскрытой ладонью. Это означало, что он дарует любимцу публики жизнь. Рука, сжатая в кулак, означала смерть.

Цирк взревел от радости, и Веспасиан решил продолжить свои милости. Теперь они должны были распространиться на победителя.

— Принесите мне золотой венок! — приказал Веспасиан и дал знак арбитру, чтобы тот подвёл неизвестного гладиатора к его ложе, что и было исполнено.

Сагарис стояла перед императором, и ей казалось, что это сон. Веспасиан был не только видным мужчиной, но и умел одеваться. Золотые браслеты и кольца с дорогими каменьями на руках, туника и тога, сшитые из дорогих заморских тканей, затканных золотой и серебряной нитями, благородное, несколько надменное лицо, пронзительные глаза, в которых светился незаурядный ум, завитые локоны причёски, которая благодаря Веспасиану начала входить в римскую моду...

— Кто ты? — Сагарис услышала голос императора, словно через толстую кошму. — Сними шлем!

Она повиновалась. Её длинные волнистые волосы рассыпались по панцирю, и народ в цирке ахнул.

— Амазонка! — невольно воскликнул ошарашенный Веспасиан.

— Амазонка! — пронеслось среди патрициев.

— Амазонка! — грянула буря с верхнего яруса, где находился плебс.

Сагарис была прекрасной. Всё ещё раскрасневшаяся после тяжёлого боя, с глазами-звёздами, которые сияли, как два чёрных адамаса, в своём великолепном испанском панцире, она показалась Валерию, находившемуся в ложе устроителя игр Тита Флавия Веспасиана, богиней победы Викторией.