Виталий Гладкий – Сагарис. Путь к трону (страница 26)

Иногда выразительные взгляды, которые Валерий бросал на Сагарис, вызывали её ответную реакцию, хотя обычно она была холодна и бесстрастна. В такие моменты глаза амазонки теплели, и в них появлялось нечто такое, от чего у Валерия замирало сердце.

Знал бы он, что девушка испытывает к нему всего лишь благодарность. Ведь, попади она к другому римлянину, её судьба могла быть и вовсе незавидной. А так она стала виликом, почти свободным человеком, к тому же Гай Рабирий после испытательного срока начал доверять ей гораздо больше, нежели Нисею.

— Боюсь, что я продешевил, — через силу рассмеявшись, сказал Валерий.

— Несомненно, — подтвердил Гай Рабирий. — Ей просто цены нет. Рабы слушаются её, как родную мать. Благодаря Сагарис латифундия получает большие прибыли. Это меня радует.

— Отлично... — Валерий немного помедлил и решил сменить тему разговора, в этот момент он горько посетовал на свою глупость и недальновидность — зачем он продал амазонку Гаю Рабирию. — Мне хотелось бы узнать обстоятельства смерти Нерона. Ты вращаешься в высшем свете и тебе должны быть известны все подробности. Надеюсь, это не государственный секрет?

— Ни в коей мере! — воскликнул Гай Рабирий. — Этот сумасброд погубил тьму выдающихся личностей. И сам подох, как пёс. Поэтому граждане Рима должны накрепко усвоить, что даже император, погрязший в грехах и гордыне, будет обязательно наказан.

— Мне известно лишь то, что Гай Софоний Тигеллин и преторианцы[75] присягнули Гальбе...

Гай Рабирий презрительно поморщился.

— Нерон сделал Тигеллина префектом претория вопреки мнению большинства, — сказал Гай Рабирий. — Как можно было доверить столь высокий пост грязному греку?! Во время правления Калигулы он был изгнан из Рима за развратную связь с сёстрами императора, Агриппой и Юлией. Вернувшись в Рим, он стал играть на пороках Нерона и своими интригами погубил массу людей. Смерть Петрония тоже на его совести. Да и в поджоге Рима подозревают Тигеллина. Ему простили дружбу с Нероном лишь потому, что за этого сукиного сына вступилась дочь Гальбы. Он осыпал её богатыми дарами, а какая женщина устоит перед блеском золота?

— Я хорошо знаю Тигеллина, — мрачно молвил Валерий. — Несколько лет назад благодаря ему я оказался на мели. Казна не полностью расплатилась со мной за зерно, которое я доставил из Таврики. По моим сведениям, остальные деньги оказались в сундуках Тигеллина. Он не только развратник и подлый убийца, но ещё и гнусный вор, мздоимец!

— Когда второй префект Гай Нимфидий Сабин встал на сторону Гальбы, Нерон вернулся в Рим, в свой дворец на Палатине. Охрана разбежалась, и он провёл во дворце вечер в одиночестве. Затем лёг спать, а проснувшись около полуночи, отправил приглашение во дворец всем, кто обычно участвовал с ним в оргиях. Но никто не откликнулся. Один из дворцовых прислужников рассказывал, что во дворце остались только рабы. Бежать им было просто некуда, да и опасно. Тогда Нерон, этот неисправимый позёр, начал искать легионера или гладиатора, чтобы опытный убийца заколол его мечом как можно безболезненней. Увы, даже для этого богоугодного дела никого не нашлось. Тогда Нерон вскричал: «У меня нет ни друзей, ни врагов!» — и бросился к Тибру. Он решил утопиться, но у него не хватило силы воли покончить с собой...

— Трусость — мать жестокости. Чудовищная, бесчеловечная жестокость в Нероне прекрасно сочеталась с женской чувствительностью. У него легко было вызвать слёзы, и он мог плакать по пустякам. Александр[76], тиран города Феры, не мог спокойно сидеть в театре и смотреть трагедию из опасения, как бы его сограждане не услышали его вздохов по поводу страданий Гекубы или Андромахи в то время, как сам он, не зная жалости, казнил ежедневно множество людей. — Валерий не преминул блеснуть своей начитанностью. — По-моему, таких людей, как Александр и Нерон, заставляет бросаться из одной крайности в другую душевная слабость.

— Возможно, — согласился Гай Рабирий. — Ноя продолжу. Вернувшись во дворец, Нерон нашёл там своего вольноотпущенника, весьма неглупого грека, который посоветовал императору отправиться на загородную виллу неподалёку от Рима — от греха подальше. В сопровождении четверых преданных слуг Нерон добрался туда и, понимая, что вся эта история добром для него не закончится, приказал выкопать ему могилу в саду. Он лично выбрал для неё место, в самом живописном уголке. Вскоре прибыл курьер, сообщивший, что Сенат объявил Нерона врагом народа и намеревается предать его публичной казни. Нерон приготовился к самоубийству, но воли для этого ему вновь не хватило, и он стал упрашивать одного из слуг заколоть его кинжалом. Однако испуганный раб не осмелился поднять руку на господина.

— Да-а... — мечтательно протянул Валерий. — Многие из высокородных полжизни отдали бы за возможность зарезать этого порфироносного негодяя. Как иногда важно — оказаться в нужное время в нужном месте!

— Слова сожаления по этому поводу мне уже довелось услышать из уст весьма уважаемых патрициев... Так вот, спустя некоторое время император услышал стук копыт. Поняв, что едут его арестовывать, Нерон собрался с силами, произнёс строфу из «Илиады» (и здесь он не удержался от театральных фокусов!): «Коней, стремительно скачущих, топот мне слух поражает» — и с помощью своего секретаря Эпафродита перерезал себе горло. При этом он выспренно изрёк: «Какой великий артист погибает!» Когда всадники въехали на виллу, тот был ещё жив. Один из прибывших попытался остановить кровотечение, однако Нерон всё же умер. Его последними словами были: «Вот она — верность».

— Нерон всегда хотел остаться в истории. Не тушкой, так чучелом.

Гай Рабирий рассмеялся.

— Именно так, — сказал он и отхлебнул изрядный глоток мульса из золотого кубка, чтобы промочить горло. — Дозволение на погребение тела императора было дано Икелом, вольноотпущенником и клиентом Гальбы. Но никто не хотел заниматься похоронами Нерона. Узнав об этом, его бывшая возлюбленная Акта, а также кормилицы Эклога и Александрия завернули останки императора в белые одежды и предали огню. Прах его поместили в родовой усыпальнице Домициев на Садовом холме.

— Боги отправят Нерона в самый дальний конец Аида!

— Об этом никому знать не дано. У богов свои резоны. Но эпоха этого жестокосердного глупца и фигляра канула в Лету. Надеюсь, что Сервий Сульпиций Гальба окажется достойным императорских полномочий. Сенат уже утвердил его на правление.

— Гальба принадлежит к старой республиканской аристократии. Опыта ему не занимать. При Тиберии он был легатом и консулом Аквитании, при Калигуле — легатом Верхней Германии, при Клавдии участвовал в завоевании Британии...

— Поживём — увидим, — философски сказал Гай Рабирий и сменил тему разговора — повёл речь о совместных торговых делах.

Тем временем Сагарис пребывала в странном волнении. Несмотря на то, что у Гая Рабирия не было к ней никаких претензий, она металась по территории виллы, как волчица, которая потеряла своих волчат. Девушка замечала взгляды Валерия, они были ей приятны, мало того, Сагарис понимала, что они таят в себе, и от этого ей становилось немного не по себе. Но не более того — её сердце было занято другим. Да и на что могла рассчитывать рабыня в семье богатого негоцианта? Разве что Валерий мог дать ей свободу. А быть наложницей Сагарис не желала. Тем более что на вилле Гая Рабирия она и так была более-менее свободна; мало того, господин в разговорах уже намекал отметить её успешные труды в качестве вилика актом милосердия.

Хитрый богач хорошо знал, что от вольноотпущенников толку гораздо больше, нежели от бесправных рабов. Но возвратиться домой он, конечно же, ей не разрешил бы. Сагарис обошлась ему слишком дорого, почти как учитель-грек; греческие педотрибы в Риме всегда были в цене. А Гай Рабирий умел считать деньги...

Какое-то время Сагарис стояла, отрешённо глядя на рабов, проявляющих огромное рвение к работе (хозяин приехал!), а затем вдруг приняла решение и быстрым шагом отправилась к заветному уголку в дальнем конце сада. Бренн в это время был занят другими делами, поэтому встреча с ним исключалась. Но ей хотелось побыть наедине со своими мыслями, тем более что она уже отчиталась перед Гаем Рабирием о текущих делах в латифундии и до конца дня вряд ли ему понадобится. К тому же хозяин собирался переночевать на вилле, а значит, его посиделки с Валерием будут длиться до позднего вечера.

Занятия с Галлом дали ей очень многое. Теперь она владела мечом вполне сносно, и они сражались почти на равных. Конечно, будь у них в руках не деревяшки, а настоящее оружие, неизвестно, чем обернулись бы её смелые выпады. Одно дело — знать, что в худшем случае ты просто получишь болезненный удар по рёбрам, а совсем иное — ощутить в своём теле острую сталь. Сагарис была слишком опытным воином, чтобы не понимать этой разницы.

Мысли о Бренне в последнее время не покидали её. Когда они тренировались, Галл буквально пожирал девушку глазами. Однако вольностей себе он не позволял. Сагарис была с ним по-прежнему строга и умело держала дистанцию. И только по ночам, когда она укладывалась на своё ложе, в её тело вступала странная истома и просыпалось неистовое желание. Ей до душевной боли хотелось позвать Галла, чтобы очутиться в его объятиях, но холодный рассудок превозмогал этот порыв, и Сагарис, до скрежета стиснув зубы, мысленно повторяла: «Нельзя! Нельзя опуститься до уровня Клиты! Терпи!»