Виталий Гладкий – Сагарис. Путь к трону (страница 24)

— Спасибо, госпожа... — Галл поклонился девушке. — Ты спасла мне жизнь, и я этого никогда не забуду.

— Посмотрим... — небрежно бросила амазонка, и Бренн неторопливо пошагал в сторону виллы.

Он ходил легко и неслышно, как большой кот, и Сагарис невольно залюбовалась его движениями. Галл ощутил её взгляд затылком, обернулся, и широкая улыбка осветила тёмное лицо раба.

Лик Сагарис остался холодным и бесстрастным...

В тот же день у неё состоялся первый неприятный разговор с Клитой. Бывший вилик и его жена по-прежнему жили в своём домике и, как прежде, исполняли массу разных обязанностей. Сагарис им не мешала, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что супружеской чете известны такие тонкости в управлении большим хозяйством, о которых не знали ни её учителя, ни сам великий Колумелла, хотя он и написал много умных книг.

Однако случай с Галлом возмутил девушку до глубины души.

— С каких это пор ты присвоила себе мои права? — резко спросила Сагарис, когда они остались с Клитой наедине.

— О чём ты? — деланно удивилась Клита.

Она уже знала, что Сагарис освободила Бренна от наказания и что тот в данный момент сидит на поварне и уписывает за обе щеки сытный завтрак — повар-раб проникся сочувствием к Галлу и подал ему полную миску бараньих мослов с остатками мяса.

— По какой причине был наказан Галл? — Сагарис хищно прищурилась. — И хватит юлить!

— Он был... м-м... слишком непочтителен со мной.

Тупо соврать Клита побоялась.

— Ещё немного — и со столба сняли бы его труп, — сказала Сагарис. — За здоровье и благополучие рабов отвечаю я, а не ты. Как я должна была докладывать нашему господину, случись непоправимое? Что у жены бывшего вилика случилась течка и она начала безумствовать? Этот раб стоит немалых денег, между прочим.

Клита молчала. Она чувствовала себя униженной и оскорблённой. Ей хотелось по старой привычке начать ругаться, притом самыми плохими словами, но холодный жёсткий взгляд амазонки подействовал на неё, как ушат ледяной воды. Она перевела взгляд на пояс Сагарис, где висел нож, зябко повела плечами — с этой девой-воительницей шутки плохи: свирепая амазонка может пустить в ход оружие не задумываясь. Клита потупилась и до крови прикусила нижнюю губу. «Ну ничего, мы ещё посмотрим, чья возьмёт!» — мстительно подумала она.

— Никогда больше без моего ведома не наказывай рабов! — жёстко отчеканила Сагарис. — Иначе, клянусь Язатой, я распну тебя на том же столбе, где был распят Бренн. Убирайся вон!

Испуганная Клита едва не вышибла дверь, с немыслимой для неё прытью покидая помещение. Сагарис невольно улыбнулась. Впервые за время, что она провела в имении Гая Рабирия, девушка почувствовала себя хозяйкой положения.

Рабы господина относились к ней по-разному. Большинство по старой привычке униженно подгибали плечи и со страхом ожидали какого-нибудь наказания. Но были и такие, которые вели себя дерзко, вызывающе.

Особенно отличался скверным нравом молодой раб-фракиец. Это был могучий детина, которого посылали на самые тяжёлые работы. Исполнял он их нехотя, зачастую и вовсе бездельничал. Дни стояли жаркие, и фракиец, расположившись в тени, преспокойно наслаждался ничегонеделанием. Зато на поварне, когда приходила пора обеда, он нагло требовал себе самые лучшие куски и похлёбку пожирней.

Сагарис долго терпела его выходки, но однажды она не выдержала. Наткнувшись среди дня на безмятежно почивающего раба (его звали Дажбор) в холодке под оливами, рассвирепевшая амазонка схватила палку и так отколотила фракийца, что тот три дня отлёживался под присмотром Клиты, которая смыслила в знахарских делах.

В ярости он пытался сопротивляться, надеясь на свою физическую силу, но Сагарис не дала ему ни малейшей возможности приблизиться к ней. Она жалила его, словно оса, — попадая по самим больным местам.

Наблюдавшие эту картину рабы быстро разнесли весть, что с новым виликом лучше не связываться, и с той поры отношение к ней стало вежливо-предупредительным. И самые ленивые старались исполнять свои обязанности с прилежанием. Тем более что Сагарис быстро разобралась с питанием рабов и поняла, почему еда у них такая скудная и откровенно скверная.

Оказалось, что часть самых ценных продуктов изымала Клита и они оказывались на близлежащем рынке. Сагарис запретила и ей, и вилику даже появляться на кухне, сменила поваров, и с той поры рабы стали питаться вполне сносно. Конечно же, они поняли, почему их стали хорошо кормить, и преисполнились благодарностью к новому вилику. Впрочем, Сагарис не заблуждалась на этот счёт: раб никогда не будет любить своего хозяина. Поэтому по-прежнему была с рабами строгой и бесстрастной.

Что касается Дажбора, то после выздоровления он проникся к Сагарис большим уважением. Фракиец ждал, что новый вилик прикажет его распять, — ведь он осмелился сопротивляться наказанию — но амазонка вела себя так, словно между ними ничего не было. Мало того, изрядно побитого фракийца, пока его пользовала Клита, кормили как на убой.

Неумолимый закон делал положение рабов в Риме невыносимым. Раб был не человеком, а вещью, с которой её хозяин мог обращаться по своему усмотрению. Лишь немногие хозяева считали себя обязанными заботиться о старых и больных рабах. Раба всегда могли выпороть или распять. Тем не менее в латифундии Гая Рабирия Постума к рабам относились достаточно бережливо. Прожжённый делец не считал разумным калечить рабов, а тем более — лишать их жизни. Ведь они стоили денег, иногда немалых. Чего нельзя было сказать о соседней латифундии. Её хозяин славился исключительной жестокостью по отношению к рабам. Его жена не отставала от него в наказании рабов, подвергая их всяческим издевательствам.

Владелец латифундии был человек необразованный и незнатный, и обладание огромным богатством сделало его надменным и жестоким. Он покупал много рабов и зверски обращался с ними: клеймил тех, кто родились свободными, но попали в плен и были порабощены, некоторых заковывал и держал в темницах, других посылал пасти скот, не давая им ни нормальной пищи, ни необходимой одежды. Ни дня не проходило без того, чтобы он не наказывал кого-нибудь из рабов без причины.

Рабы Гая Рабирия хорошо знали, что творится у соседей, и благодарили своих богов за то, что они послали им такого хозяина, а ещё больше — вилика. Даже старый вилик и его супруга старались не калечить рабов во время наказания, а что касается Сагарис, то при ней рабы и вовсе зажили вольготно. Она требовала лишь одного — безоговорочного исполнения её указаний.

Сагарис позволила рабам собираться по вечерам на обширной площадке у виллы, где они пели песни, танцевали и веселились как могли. Когда наступали официальные римские праздники, она выставляла им бочку вина и хорошее угощение, за что рабы преисполнились благодарностью к новому вилику. Конечно, Гай Рабирий не одобрял такое мотовство и строго спросил бы с девушки за это, но она оплачивала вино из своих личных сбережений.

Дела в латифундии пошли настолько хорошо, что Гай Рабирий диву давался. Понятно, что Клита ему доложила о вольностях нового вилика, но он проверил приходную книгу и, убедившись, что за вино уплачено сполна, лишь милостиво предостерёг Сагарис от попустительства.

— Любой, кому в жизни выпал жребий подчинённого положения, — назидательно сказал Гай Рабирий, — спокойно уступает право на славу и величие своему господину. Но если тот обращается с ним не как с человеческим существом, он становится врагом своего жестокого хозяина. Ты верно поступаешь. Тем не менее у всякой благотворительности есть пределы. Переступив их, можно наделать много бед. Рабы быстро забывают доброту. И твою заботу о них они могут посчитать твоей слабостью. Сагарис не возражала. Она вообще вела себя достаточно замкнуто, и никто не мог знать, какие мысли роятся у неё в голове. А они были только о свободе.

По ночам ей часто снился один и тот же сон — что она мчится по степи на своём Атаре, впереди сияет восходящее солнце, которое серебрит высокий ковыль, а справа и слева от неё цепью скачет расма во главе с Тавас. Теперь Сагарис готова была полюбить свою предводительницу и простить Тавас все её жестокие выходки.

Этот сон настолько запал ей в душу, что девушка решила возобновить тренировки с оружием. Конечно, о настоящем мече можно было только мечтать, и она выстрогала деревянный. Что касается её любимого оружия — топора, то с этим дело обстояло проще. Она заказала его кузнецу латифундии.

Правда, он немного удивился, для чего вилику понадобился небольшой топорик, ведь в хозяйстве применялись лишь массивные колуны, чтобы заготавливать дрова. Но объясняться с рабом Сагарис не намеревалась, и он в точности исполнил все её пожелания. Более длинную, чем обычно, рукоять для топора, сделал столяр. Девушка тщательно отшлифовала и отполировала деревяшку, а затем на её конце сделала ремённую петлю — чтобы импровизированное оружие не потерять в схватке. Впрочем, в ближайшем обозримом будущем сразиться с врагами ей вряд ли придётся. Так полагала Сагарис...

Место для тренировок она нашла быстро. Оно находилось в оливковом саду, в самом его отдалённом конце. Сюда не забредали даже рабы, которые ухаживали за деревьями. Небольшая поляна была окружена густым кустарником, а посреди неё стояла одинокая столетняя олива.