Виталий Гладкий – Сагарис. Путь к трону (страница 23)
Когда Остия скрылась за завесой пыли, Сагарис почувствовала, как глаза наполнились слезами. Что ждёт её впереди? Неужели она до конца своих дней будет беспразной рабыней и больше никогда не возьмёт в руки свой топор, не сядет на коня, чтобы птицей полететь по бескрайней степи, полной грудью вдыхая её ароматы? Нет, так не должно быть! Она получит свободу! Как этого добиться Сагарис пока не знала. Но в её душе крепла вера, что это случится. Рано или поздно.
Возница-раб, услышав позади возню, оглянулся, — от волнения Сагарис никак не могла устроиться на жёсткой повозке поудобней, — а затем прикрикнул на мулов, хлёстко щёлкнул кнутом, и они пошли быстрее. Дать ей коня Валерий не разрешил. Мало ли что может взбрести в голову своенравной амазонке.
Глава 2
ЛАТИФУНДИЯ
Гай Рабирий недолго задержался в латифундии. Отдав необходимые распоряжения, он поторопился в Рим. Там назревали события, в которых он поневоле должен был принять участие. Император Нерон Клавдий Цезарь Август Германии, Великий понтифик, наделённый властью трибуна четырнадцать раз, властью императора тринадцать раз, пятикратный консул. Отец отечества, безумствовал.
Поведение Нерона резко изменилось после смерти его многолетнего наставника — Бурра. Император фактически отстранился от управления государством. В Риме воцарились деспотия и произвол. Сенеке[73] было предъявлено обвинение в растрате, и ему пришлось добровольно отстраниться от государственных дел. Нерон приказал казнить свою жену Октавию, а затем начались процессы по оскорблению императорского величия, в результате которых многие римляне лишились головы. Были казнены и старые политические противники императора: Паллант, Рубеллий Плавт, Феликс Сулла. Нерон предавал смерти без меры и разбора кого угодно и за что угодно. В Риме начались гонения на последователей новой религии — христианства. Христу поклонялись в основном рабы и вольноотпущенники, а также представители низших слоёв общества, на защиту которых Нерон встал в первые годы своего правления. Хотя христианство и не было запрещено официально, поклонение новому богу практически лишало всякой защиты государства.
Нерон считал себя превосходным певцом, сочинял пьесы и стихи, наслаждался участием в соревнованиях поэтов, а также спортивных состязаниях на колесницах. Поначалу император музицировал на пирах, но при помощи придворных подхалимов уверовал в свой талант и начал выступать публично. Он участвовал практически во всех поэтических и музыкальных конкурсах, где неизменно одерживал победы. Попробовали бы ему не присудить первое место в состязании...
Началось противостояние Нерона и Сената. Сенаторы помнили, что, получив власть, Нерон обещал им почти такие же привилегии, какие были у них во времена Республики. Однако постепенно император сосредотачивал всё больше и больше рычагов управления государством в своих руках, и к 65 году оказалось, что Сенат вообще не имеет никакой реальной власти.
Это противостояние вылилось в заговор, в результате которого было арестовано более сорока человек, из них девятнадцать принадлежали к сенаторскому сословию. Двадцать человек были казнены или принуждены к самоубийству, в том числе Сенека, Петроний[74], Фенний Руф. И, конечно же, Гай Рабирий Постум не мог оставаться в стороне от назревающих событий. А они принимали грозный оборот.
Гай Юлий Виндекс, наместник Лугдунской Галлии, недовольный политикой Нерона и налогами, накладываемыми на провинции, поднял свои легионы против императора. Подавить восстание поручили Луцию Вергинию Руфу, наместнику Верхней Германии. Виндекс понимал, что самостоятельно не справится с войсками Руфа, поэтому призвал на помощь популярного в войсках Сервия Сульпиция Гальбу, наместника Тарраконской Испании, и предложил ему объявить себя императором.
На таких условиях Гальба поддержал восстание. Легионы, находящиеся в Испании и Галлии, провозгласили его императором, и он двинулся на соединение с Виндексом.
Сенат объявил Гальбу врагом народа, но, несмотря на это, его популярность продолжала расти. В конце концов на сторону Гальбы встал второй префект преторианцев — Гай Нимфидий Сабин, и большая часть гвардии. Нерон покинул Рим и направился в сторону Остии в надежде собрать флот и армию в лояльных ему восточных провинциях.
А тем временем легионы Гальбы продолжали своё движение к Риму...
Эти трагические события в Римской империи ни в коей мере не волновали и не затрагивали Сагарис. У неё была своя «война». Вилик был сама покорность и предупредительность, в отличие от его жены. Коварством и жестокостью Клита мало отличалась от Нерона. Разве что масштабностью своих действий.
Ей, в отличие от Нисея, совсем не улыбалась перспектива расстаться с денежками. Отправившись в свободное плавание по неизведанному морю вольной жизни, можно было легко пойти ко дну, наткнувшись на коварные рифы самостоятельной жизни.
Многие вольноотпущенники, так и не найдя себе места среди свободных людей, спивались, опускаясь на дно общества, и надеялись лишь на дармовой хлеб. Однако это было всего лишь полбеды; Клита, с её цепкостью и знаниями, конечно же, могла выжить в любой обстановке и не только не растерять нажитое, а и приумножить его. Но на свободе ей будет не хватать главного — власти. О, это упоительное чувство вседозволенности! Когда можно карать или миловать любого раба в любой момент и по любому капризу. Когда у Клиты было плохое настроение (а это случалось часто), рабы старались скрыться с её глаз, спрятаться куда подальше, забиться в какую-нибудь щель, чтобы не слышать раскатов громоподобного гласа жены вилика, который ревел, как букцина — сигнальная труба римских легионеров.
Как раз первое столкновение у Сагарис с Клитой и произошло на почве её самоуправства. Девушка достаточно быстро вошла в курс дела — всё-таки наставления учителей и книга Колумеллы оказались хорошим подспорьем в деле управления латифундией. В отличие от своего предшественника и его жены, Сагарис была ровна в обращении с рабами и старалась объяснять их промахи, а не наказывать. Совсем уж ленивых, в особенности хитрецов, она переводила на более тяжёлую работу и спрашивала за её исполнение со всей строгостью. А от зоркого взгляда Сагарис скрыться было невозможно.
Но самое интересное — рабы боялись её не меньше Клиты. Они узнали, кем была Сагарис до того, как стала собственностью Гая Рабирия Постума, и при виде амазонки цепенели, будто она была мифической колдуньей Цирцеей, способной превратить человека в свинью. Её глаза всегда были холодны, она практически никогда не улыбалась, а довольно симпатичное лицо Сагарис напоминало каменную маску, на которой нельзя было найти ни единого человеческого чувства. Она была как ожившая статуя.
Однажды Сагарис, как обычно, ранним утром обходила дальние угодья. И наткнулась на площадку, где стоял столб с перекрестьем. В этом месте ей ещё не приходилось бывать, и она с удивлением воззрилась на человека, который был распят на столбе. Он или спал (хотя как уснёшь в таком положении?), или находился без сознания. По крайней мере, голова распятого раба была склонена, а его глаза закрыты.
Похоже, он висел на столбе целую ночь, потому что его полуобнажённое тело распухло от укусов кровососущих насекомых.
Сагарис достала нож, обрезала верёвки, которыми раб был привязан к перекладине, и, бережно подхватив бесчувственное тело, уложила его на траву. Затем она влила ему в рот из своей фляжки немного вина, и раб открыл мутные глаза. Он смотрел на Сагарис с таким видом, будто уже попал в Аид, а девушка — сама Персефона, жена владыки подземного царства.
— Кто ты? — спросила Сагарис.
— Галл... — глухо ответил раб, справившись с волнением.
— Я спрашиваю, как тебя зовут!
— Так и зовут... А вообще-то я Бренн.
— Кто тебя распял?
— Клита... Эта злобная сука! — невольно вырвалось у Бренна, который под влиянием вина постепенно возвращался к жизни.
— За что?
Бренн замялся. Сагарис ждала, глядя на него с непроницаемым видом. Конечно же, раб знал, кто она. И понимал, что от его ответа зависит многое.
Наконец он тяжело вздохнул, собравшись с силами, и ответил:
— Она хотела затащить меня в постель...
— И ты отказался?! — удивилась Сагарис.
При всём том Клита была довольно-таки аппетитная бабёнка. Нисей был гораздо старше неё, и, похоже, жена вилика пользовалась положением жены управляющего латифундией не только для удовлетворения садистских наклонностей, но и для того, чтобы ублажать свою плоть.
— Да! — с вызовом ответил Галл. — Лучше переспать с гадюкой, чем с этой сумасшедшей бабой!
— О как! — Сагарис покачала головой. — Ты сильно рисковал...
— Да уж... — буркнул Бренн. — Ночка у меня выдалась не из лёгких... Но лучше издохнуть, чем очутиться в её объятиях! Мерзкая тварь!
Сагарис присмотрелась к нему повнимательней. Бренн был молод — не более двадцати пяти лет, симпатичен, хотя черты его лица были несколько грубоваты, прекрасно сложен, а шрамы на теле галла говорили о том, что он бывалый воин и попал в плен в бою.
— Ладно, поднимайся, — сказала Сагарис. — Идти сможешь?
— Смогу... — буркнул Бренн и неожиданно быстрым и лёгким движением оказался на ногах.
— Иди и отдохни, — приказала Сагарис. — Но прежде зайди на поварню, пусть тебя хорошо накормят. Скажешь, что я приказала.