Виталий Держапольский – Имперский пёс. Первая кровь. (страница 7)

– Хорошо, что не всех подряд…

– Не к добру это, – буркнул старик. – Иди уж, веди своего побирушку. А ты смотри, – старик наклонился к Вовке, выпуская мальцу в лицо вонючий махорочный дым, – не фулюгань! Порядок – он прежне всего должон быть! Чай не при вшивых Советах живем, а в просвещенном Рейхе!

– Пошли, – Жека подтолкнул мальчишку к калитке.

За оградой интерната было на удивление чисто и опрятно: дорожки очищены от снега и посыпаны песком, беседки выкрашены, на деревьях виднелись следы побелки. Через каждые десять метров – урна для мусора. Спортплощадка. Разноцветные большие плакаты, повествующие о том, как хороша жизнь в Рейхе, если даже тебе «повезло» родиться бесправным недочеловеком.

– Смотри, шкет, какая красотища! – поцокал языком Жека. – Вишь, как о вас хозяйственные немцы заботятся. Не то, что жидовье краснопупое! Эх, мне бы сейчас твои годы…

«Ага, – подумал мальчишка, – заботятся, держи карман шире!»

– Здоровый раб, – говорил по этому поводу Митрофан Петрович, – всяко лучше больного и немощного невольника. А в интернатах фрицы растят себе здоровых и послушных рабов.

И Вовка был с ним полностью согласен.

В кабинете директора, куда полицай привел Вовку, сидел тучный мужик в форме старшего воспитателя-наставника, недовольно просматривающий какие-то бумаги.

– Ко мне? – бросил он полицаю, не удосужившись даже оторваться от бумаг.

– Вообще-то я к главному, но раз его нет, то и ты, наверное, сойдешь, – «через губу» ввернул ответную «любезность» воспитателю Жека, решив поставить его «на место». – Ты б башку от бумажек оторвал, дядя, когда к тебе люди по служебной надобности приходят! Сидит он тут, понимаешь, штаны протирает! – Понесло Жеку – в тепле выпитое для сугреву спиртное дало полицаю в голову.

– Я бы попросил… – щеки толстяка затряслись от гнева.

– Слышь, интеллигентишка недоделанный, – погрозил наставнику стволом автомата Жека, – обрубками своим интернатскими командуй! А сейчас давай, оформляй пацана, а мне бумагу гони, что сдал я его тебе.

Толстяк-воспитатель пошел красными пятнами, но нужную бумагу полицаю выписал.

– Ты это, печать не забудь! – напомнил наставнику Жека.

Толстяк достал из ящика стола массивный футляр, вынул из него печать и, размахнувшись как следует, приложился к документу. Лежащая на столе канцелярия подпрыгнула, жалобно звякнула крышка на стеклянном графине с водой.

–Ну вот, совсем другой коленкор! – пробежавшись глазами по документу, произнес полицай. – Давай, шкет, обживайся! – бросил полицай Вовке и вышел из кабинета директора.

– Сволочь! – прошипел ему вслед наставник, но так чтобы полицай не услышал – с отморозками из «хиви» никто не хотел связываться. – Иди сюда!

– Это вы мне, дяденька? – переспросил Вовка.

– Ты еще здесь кого-то видишь? – недобро усмехнулся воспитатель. – С каждым годом молодежь все тупее и тупее, – он покачал головой. – Иди сюда! – вновь повторил он. – И шапку сними!

– Хорошо, дяденька! – стягивая шапку на подходе к столу, произнес мальчишка.

– Запомни, воспитанник, я тебе не дяденька, а старший наставник-воспитатель! – принялся поучать Вовку толстяк. – Так ко мне и обращайся. Понял?

– Понял, дяд… господин… старший наставник-воспитатель, – поправился Вовка.

– Уже лучше, – слегка подобрел толстяк. – Господин старший наставник воспитатель… – его маленькие глазки масляно блеснули. – Так и зови – господин старший наставник… Садись, – указал на стул толстяк. – Будем тебя оформлять. – Он положил перед собой чистый бланк. – Фио…

– Что?

– Фамилия, имя, отчество, – пояснил воспитатель.

– Путиловы мы, – ответил мальчишка. – Звать Вовкой. Отца как звали – не помню. Вообще родителей не помню. С бабкой я жил. Старенькая она была, померла надысь…

Путилов Владимир, вывел в соответствующей графе толстяк.

– Отца, значит, не помнишь? – уточнил воспитатель.

– Не-а! – мотнул головой Вовка.

– Запишем тебя тогда Владимировичем, чтобы, значит, не заморачиваться. Откуда родом?

– Из Козюкино мы.

– Козюкино, – бубня себе под нос, записал толстяк. – Лет сколько?

– Точно не скажу, дяд… господин старший воспитатель, бабка говорила, что десять или одиннадцать.

– Ладно, запишу пятьдесят первым годом, одиннадцать тебе. А сейчас пойдешь с дежурным, он тебе место покажет, кровать там… Потом зайдешь к кастеляну, он тебе белье выдаст и одежку, а твою рвань пусть сожжет…

– Дяденька, так хорошая же одежка! – запричитал Вовка. – Зачем её жечь?

– Дяденька? – нахмурился толстяк, отвешивая Вовке подзатыльник. – Я тебе что сказал?

– Господин старший наставник-воспитатель! – скороговоркой выпалил Вовка, потирая затылок, а про себя добавил: «Сука! Я тебе еще припомню!»

– То-то! Дежурный!!! – крикнул воспитатель во всю глотку.

В коридоре раздался дробный топот, и через несколько секунд в кабинет ворвался растрепанный паренек лет пятнадцати.

– Звали, старший наставник-воспитатель? – не переводя дух, выпалил дежурный.

– Господин старший наставник-воспитатель, – поправил толстяк парня. – Теперь будете ко мне так обращаться. – Ясно?

– Ясно, господин старший наставник-воспитатель! – вытянулся в струнку дежурный.

– Бери этого шкета, – Боровой ткнул коротким мясистым пальцем в Вовку, – определишь его на постой. Кровать покажешь, кастелянскую… да, и баню организуй – воняет от него…

– Я мылся сегодня… – заикнулся Вовка, но воспитатель даже слушать его не стал:

– Значит, помоешься еще раз! А рвань – в топку! Вонючая… Все уяснили?

– Да, господин старший наставник-воспитатель! – в один голос ответили мальчишки.

– Тогда брысь с глаз моих!

Глава 4

1962 год.

Тысячелетний Рейх.

Рейхскомиссариат

«Уральский хребет».

Блок «Сычи».

Закрыв за собой дверь в кабинет воспитателя, мальчишка-дежурный спросил Вовку:

– Тебя как звать, пацан?

– Вовкой кличут, – ответил Путилов, шагая следом за дежурным. – А тебя?

– Серегой, – ответил парень. – Тебе сколько лет, Вовка?

– Одиннадцать, – ответил мальчишка, – хотя я точно не знаю. Это ваш Боров, – Вовка указал на закрытую дверь кабинета, – так написал.

– Ага, господин старший наставник-воспитатель, – копируя голос Борового, произнес, надувшись, Серега, – его среди наших действительно Боровом обзывают. Гад, каких поискать! Руки любит распускать…

– Пусть только попробует! – злобно сверкнул глазами Вовка. – Я ему быстро культяпки укорочу!

– А ты ничего, боевой пацан, хоть и мелкий! – одобрительно фыркнул Сергей. – У нас пацанов твоего возраста нет совсем. Только девчонки. Мальчишки либо совсем желторотые – лет по семь-восемь, либо как я – лет по четырнадцать-пятнадцать. Ничего, приживешься, у нас не так уж и плохо… Борова, главное, сильно не зли, а то ведь забьет до смерти, – поучал Вовку Сергей.

– Слушай, а сбежать отсюда не пробовал?

– А куда бежать? У меня здесь мамка, брательник младшой здеся же…

– Брательник? – переспросил Вовка, вспоминая рассказ сердобольной хозяйки, пригревшей его в Сычах. – А ты, случайно, не теть Веры сын? Она говорила у неё оба сына в интернате.