Виталий Держапольский – Имперский пёс. Первая кровь. (страница 6)

– Не буду, дяденька! – испуганно прошептал Вовка, а про себя подумал: – Держи карман шире! Не сейчас, так позже сбегу!

Он с трудом поднялся на ноги – раскалывалась голова, каждый вдох болезненным уколом отдавался в ушибленных ребрах.

– Топай впереди! – распорядился Жека. – И смотри, не балуй больше! – предупредил он Вовку, – а то Рябой тебя, в натуре, забьет! Он у нас контуженный на всю башку!

– Не буду, дяденьки, не буду! – плаксиво запричитал мальчишка. – Только не бейте больше!

– Не боись, – ухмыльнулся Жека, – че мы звери? Вот вздернуть на березе пару партизан – это да, это мы могем! А об такую соплю руки пачкать неохота. Рябой, ты куды его вел?

– В комендатуру к Георгичу. После в интернат определим…

– Ты бы, Рябой, щас к Георгичу бы не совался в таком виде, – посоветовал Рябченко Жека. – У тебя уже два выговора…

– Да вы и сами датые, – обиделся Рябченко.

– Мы-то чуть-чуть, греемся, – парировал патрульный, а вот ты в последнее время запостой на кочерге. Лучше нос в комендатуру не суй – себе дороже будет!

– Ладно, уговорил, – махнул рукой Рябченко. – Пацана только сдайте, нефиг ему по улицам бродить.

– Иди уж, сделаем! Давай, пацан, топай!

Комендатура – бывшее здание районного отдела милиции, находилось почти в самом центре поселка. Возле крыльца стоял, лениво потягивая цигарку, хмурый мужик в форме «шума» (Schutzmannschaft – охранная команда).

– О! Георгич, а мы до тебе! – обрадовано произнес Жека.

– А вы где сейчас быть должны! – накинулся на патрульных Георгич. – Я вам чё сёдни приказал?

– Георгич, мы по делу! – обиженно засопел Жека. – Рябой мальца поймал. Бродягу. Вот мы его и притараканили…

– Нахрена мне этот побродяга сдался? Тащите его сразу в интернат! Да, кстати, где сам Рябченко? Опять на кочерге?

– Да не… Вроде нормальный он… – промямлил Жека, глядя в сторону. – Обход у него…

– Чё ты мне горбатого лепишь? – Георгич бросил окурок на землю и с ненавистью раздавил его каблуком сапога. – Обход у него… Нажрался, небось, как свин… Ох и допрыгается он у меня. Да и вы тоже!

– А мы-то здесь причем? – уязвлено заявил Жека.

– Ты мне тут зубы не заговаривай! Чё я, не чую, что ль? Перегарищем от вас тоже за версту несет! Вы вот это читали? – Георгич ткнул пальцем в большой плакат, висевший над входом в участок.

Надпись на плакате гласила: «Помни, что алкоголь не меньший твой враг, чем большевики!»

– Так греемся мы, Георгич! Холод собачий – даром, что апрель на дворе!

– Достали вы меня, во, как достали! – главный полицай чиркнул себя большим пальцем по горлу. – Мне уже господин комендант давно на вид поставил, всю плешь из-за вас проел, алкаши несчастные!

– Да герр гауптманн сам выпить не дурак! – возразил старшему Жека. – Вспомни, как он отметил очередную годовщину взятия Сталинграда? Мало никому не показалось! Весь поселок на уши поставил…

– Ты начальству-то в задницу не заглядывай! – поставил на место подчиненного Георгич. – Он пусть что хочет, то и творит – он ариец – высшая раса.

– Ага, что позволено Юпитеру…

– Поумничай еще у меня! Герр Янкель хоть и надирается безмерно, но лишь по большим праздникам, а вы – кажный божий день глушите!

– Так то он – ариец, а мы-то – недочеловеки, унтерменши паршивые, нам можно, – вновь парировал выпад Георгича Жека.

– Я не понимаю, чего вам, сволочам, не хватает? И живете как сыр в масле, по сравнению с остальными, доппаек, поблажек куча… Разгоню вас к чертям, и нормальных наберу – непьющих…

– Где же ты их возьмешь, Георгич? – усмехнулся Жека.

– Не твоя забота, – отмахнулся полицай. – Подам прошение, по лагерям поезжу. Сейчас многие готовы служить – чай не сороковые на дворе. Коммуняки хоть и огрызаются, но скоро их и из Сибири выдавят. Немцы – вояки знатные! Я знаю, как-никак в шутцманншафте восемь лет оттрубил под командованием герра Янкеля. – Георгич гордо ткнул пальцем в нарукавную нашивку «шума» – свастику, окруженную словами Treu, Tapfer, Gehorsam – Верный, Храбрый, Послушный.

– А то мы не воевали, Георгич, – обиженно засопел Жека, – правда по принуждению и на другой стороне…

– Тогда лучше меня понимать должны – возврата к прошлому нет. Немцы у нас надежно окопались. На века… Так что завязывайте бухать, пока я вас не разогнал! Такого тепленького местечка хрен, где больше найдете. Яволь?

– Яволь, герр Георгич!

– Тогда тащите этого сопляка в интернат и по местам!

– Пошли, пацан! – Жека бесцеремонно толкнул Вовку в спину. – И не дергайся, от нас не сбежишь!

– Я иду, дяденька, иду, – послушно произнес мальчишка.

Сбежать от патруля не было действительно никакой возможности. Жека внимательно следил за каждым движением мальчишки. Да и второй – молчаливый полицай не спускал с Вовки глаз. По дороге к интернату Жека от нечего делать принялся расспрашивать Вовку:

– Слышь, пацан, а ты откедова такой нарисовался? Наша-то мелюзга уже давно по интернатам.

– Из Козюкино я, дяденька, – вновь выдал свою легенду Вовка.

– Козюкино, Козюкино… – задумался полицай. – Далековато же ты забрался! Чего понесло-то к нам?

– Бабка померла, кушать нечего было… А к вам я так, мимо шел… Люди, чай, помереть не дадут…

– Эх, пацан, ничего-то ты о людях не знаешь! Люди, они подчас хуже диких зверей… Как вот мы, например, – хохотнул Жека, – правда, Немтырь?

– Угу, – согласно кивнул головой второй полицай, молчащий всю дорогу и, по-видимому, по этой же причине заслуживший прозвище Немтырь.

– Ты, пацан, не бойся, – покровительственно хлопнул Вовку по шапке Жека. – Это мы так шутим – живого доведем.

«Как же, шутим, – подумал про себя мальчишка, наслышанный от партизан о зверствах полицаев Сычей, – с вами еще наши поквитаются!»

Интернат для детей неполноценных располагался в бывшей барской усадьбе, где и при Советах размещался районный детский дом. Территория интерната была огорожена высоким каменным забором, поверх которого тянулся ряд острых литых зубцов.

«Фуфло, – оценив наконечники, подумал Вовка, – только для понта туточки торчат. Вот если бы колючку поверх пустили, тогда было бы хуже».

Большие кованные ворота несшие следы сбитых «серпа и молота» – былое напоминание о старом Советском режиме, были заперты на большой висячий замок. Жека привычно направился к маленькой калиточке в стене, возле которой топтался обрюзгший старикан в порванной фуфайке, из многочисленных прорех в которой торчали серые клочья ваты. Левая нога старикана заканчивалась грубой деревянной культей-протезом, видимо изготовленной самим инвалидом.

– Здорово, Сильвер! – весело оскалился полицай. – Не сточил еще свою деревяшку?

– Здоровей видали! – надсадно кашляя, просипел старик. – Чего приперлись? Над старым инвалидом позубоскалить? Сильвером он меня прозвал, – брюзжал стрик, сверкая злобными колючими глазками из-под кустистых седых бровей, – а я, мать твою, эту ногу во славу Рейха потерял! За что и награду имею, и пенсию…

– Ладно бухтеть, старый! – и не подумал тушеваться Жека. – Я ж любя! Со всем уважением! Про твое героическое прошлое дюже наслышан…

– Тогда чего скалишси? – буркнул старик, доставая из кармана кисет с махоркой. – Или у тебя язык, что мое помело, – Сильвер взял прислоненную к стене метлу, – хорош только дерьмо грести?

– Ты это, дед, говори, да не заговаривайся! – разозлился полицай. – Я, чай, при исполнении!

– Вот исполняй, чего надобно, и уё! – не испугался калека. – Я на таких, как ты, быстро управу сыщу! Мне, ветерану Рейха, – старикан гордо распахнул фуфайку, под которой на застиранном мундире красовались планки наград для восточных народов, – всегда власти навстречу пойдут! А вот тебе – не уверен!

– Значит, жаловаться надумал, старый хрыч? – процедил сквозь зубы Жека.

– Ты лучше ко мне не лезь, – посоветовал полицаю старикан, сворачивая из газетки «козью ногу». – Хочешь по-хорошему – Миколай Романычем кличь, а не Сильвером.

– Лады, Миколай Романыч! – пошел на попятную Жека, поднося к самокрутке старика зажженную спичку. – Зайду вечером после патруля, мировую с тобой выпьем… Есть у меня четверть доброй горилки…

– Вот это другой разговор! – подобрел старик, пуская дым в воздух. – А то калеку кажный обидеть горазд. Чего к нам-то?

– Да вот, пацана притащили – шлялся по поселку без регистрации. Оформить надо, чтобы все чин-чинарем.

– Тащи его к Боровому, – сплюнув тягучую желтую слюну на снег, просипел старик, – он сегодня за главного.

– А Матюхин где? Неужто повысили?

– Дождёсси тут, – хрипло рассмеялся калека. – Вокружное управление поехал. Говорят, новый указ по малолетним унтерменшам вышел, за личной подписью рейхсляйтера, с одобрения фюрера…

– Ого! – присвистнул полицай. – Серьезный указ…

– То-то и оно, – согласился старик, – что серьезный. В последний раз такая шумиха только по Генетической Директиве была, когда стерилизовать наших баб начали.