Виталий Держапольский – Имперский пёс. Первая кровь. (страница 4)

Листовка, приклеенная на заборе, уже порядком обтрепалась и выцвела, но мальчишка без труда узнал на фотографии Митрофана Петровича – командира отряда, за голову которого, помимо сведений, была обещана кругленькая сумма в рейхсмарках, солидный надел земли и ряд социальных поблажек. Вовка поднял голову, и нос к носу столкнулся со здоровым широколицым мужиком, который, облокотившись на забор, с недовольством взирал на мальчишку со стороны двора.

– Ты чего тут шаромыжишься? – обдав Вовку перегаром, проревел детина, почесывая заросшую недельной щетиной харю.

На рукаве засаленного тулупа мальчишка разглядел белую повязку полицая – хиви (Hilfswilliger –желающий помочь).

– Чё-то я тебя здесь раньше не видел! – продолжал докапываться к Вовке полицай, вращая маленькими глубоко посаженными свинячьими глазками.

– Дяденька, – не тутошний я, из Козюкино, – тоненьким голоском запричитал мальчишка, выдавая заранее подготовленную версию.

– Понятно, – ухмыльнулся детина, – побродяга. Эк тебя занесло. А к нам на кой хер приперси?

– Голодно у нас, дяденька, – нарочно размазывая грязь и сопли по чумазой мордашке, принялся сбивчиво объяснять Вовка. Даже слезу пустил для пущего эффекта. – Тятька с мамкой умерли давно, а я у бабки на выселках жил. А надысь бабка преставилась, вот я доел все, что оставалось и пошел… Подайте, ради Христа, дяденька, будьте добреньки!

– Понял я теперь, почему тебя в интернат не прибрали, как того директива предписывает, – понимающе кивнул полицай. – Глушь твое Козлятино…

– Козюкино, дяденька, – поправил Вовка мужика, а вдруг проверяет хитрый хиви.

– Козлюкино, козлятино – не один ли хрен? – презрительно сплюнул полицай. – Значит, говоришь, бабка тебя ховала?

– У бабки жил, дяденька. Подайте, ради Христа, горемыке, круглой сироте! – вновь затянул Вовка свою песню.

– Жрачки я тебе не дам! – отрезал полицай. – Своих ртов хватает. А вот в приемник интерната сведу. Тут у нас не твое Козлятино, тут у нас порядок, тут не забалуешь!

– Дяденька, пожалуйста, не надо меня в интернат! – испуганно заверещал Вовка.

– Это почему еще? – не понял полицай. – Там жрать дают, крыша, какая-никакая над головой. Немцы, они народ серьезный… Хотя те еще сволочи – дохнуть свободно не дают: все проверяют, перепроверяют… – неожиданно пожаловался он. – Но всяко лучше краснопупых. Этих я как бешенных собак на столбах…

– Дяденька, ну не надо меня в интернат! – взмолился Вовка, потихоньку пятясь от забора. – Мне бабка говорила, что в интернате с голодухи людей едят, да печи лагерные костями топят…

– Чё, дурак совсем? И бабка твоя, полоумная, совсем, видать, на старости из ума выжила! А может ты жиденок? – вдруг всполошился полицай. – Вон, рожа какая смуглая…

– Не дяденька, не жиденок я! Русские мы, Путиловы. А рожа черная, так это не мылся я давно.

– Вот в интернате тебя и помоют и накормят.

– Не хочу в интернат! – вновь испуганно пискнул мальчишка, затем резко развернулся и задал стрекача.

– Стой, паскуда! – заорал ему вслед полицай, но мальчишка уже сиганул в дыру забора ближайшей разрушенной избы и скрылся из глаз мужика. – Попадешься еще мне!

– Помечтай, урод! – прошипел Вовка, пробираясь сквозь заросший сухим бурьяном огород. – И не от таких уходил…

Пробираться к центру поселка мальчишка решил огородами. Действовать в райцентре оказалось не так-то просто.

– Угораздило же сразу нарваться на полицая, – ворчал себе под нос мальчишка, перебегая через очередной огород. – Чё им тут, медом намазано? – возмущался он, спрятавшись за заброшенной стайкой для свиней, когда по улице проходил полицайский патруль. – Давайте, валите отсюда поскорее, – шептал он, не выпуская немецких прихвостней из своего поля зрения.

– Мальчик, ты откуда? – поглощенный слежкой за хиви, Вовка не заметил, как к нему подошла женщина – видимо хозяйка дома, во дворе которого он прятался.

– Ой! – от неожиданности Вовка подпрыгнул. – Я, тетенька из Козюкино… – мальчишка быстро оправился от испуга и, шмыгая носом, постарался разжалобить хозяйку дома.

– Ох, бедненький, как же ты сюда зимой-то добрался, – всплеснула рукам женщина. – Далеко ведь и холодно. А ты вона какой худенький.

– Голодно, тетенька, было. Сирота я, круглый. У бабки жил, да преставилась она…

– Ох ты, горемыка! Ладно, пойдем в дом, покормлю тебя. Звать-величать как?

– Вовкой звать, – ответил мальчишка. – Путиловы мы… Я… Никого ведь из родни не осталось.

– А моих в интернат забрали, – горестно вздохнула женщина. – Уж три годка как. Почти не вижу их, кровиночек моих… – По щекам женщины покатились крупные слезы.

– Не плачьте, тетенька, – Вовка погладил хозяйку дома по руке, – все хорошо будет.

– Не верю я в это, малыш. – Хозяйка ласково погладила Вовку по голове. – Так и живу от встречи до встречи… Чего встал на пороге? Скидай свое пальтишко и в хату проходи.

– Я, тетенька, натоптать боюсь – вона какая у вас чистота, а у меня валенки грязные…

– Так ты их тоже скидай, – предложила тетка. – Под лавкой в углу чуни возьми. Старшого моего… – она вновь не удержалась и всхлипнула.

Вовка быстро скинул пальто, снял валенки, достал из-под лавки старенькие, но еще добротные чуни из овчины и засунул в них ноги. Приятное тепло и мягкость овечьей шерсти после тяжелых растоптанных валенок показалось мальчишке верхом блаженства. Он подбежал к печке и приложил озябшие руки к теплым побеленным кирпичам.

– Хорошо! – помимо воли вырвалось у мальца.

– Ох, бедненький, ты бедненький! – вновь заохала сердобольная женщина. – Как же ты дальше один-то бедовать будешь? Пропадешь ведь.

– Ничего, тетенька, ответил отогревшийся, оттого и повеселевший Вовка, – перебедуем!

– Я бы тебя оставила у себя… Но заберут ведь – все едино. В интернат тебе идти надо, у нас в поселке есть, где детки мои…

– Да что вы все, сговорились, что ли? – недовольно буркнул Вовка. – То полицай толстомордый грозился в интернат свести, то вы…

– Толстомордый? А! – поняла, наконец, тетка, о ком идет разговор. – Так ты на Егора Рябченко наткнулся? Этот гад перед фрицами выслуживается. Сколько он, сволочь, людей хороших загубил… – Женщина закрыла лицо уголком платка, накинутого на плечи, и вновь разрыдалась.

– Тетенька, не плачь, – попросил Вовка.

– Да все, сынок, все… Давай к столу – кормить тебя буду.

– Это мы с превеликим удовольствием! – Вовка отошел от печки и уселся за стол. – Тетенька, а зовут вас как?

– Ты меня, Вова, тетей Верой зови. Меня так племяши величали, упокой господи их безвинные души! – сказала хозяйка, убирая в сторону печную заслонку.

– Померли? – поинтересовался Вовка.

– Померли, – кивнула теть Вера, беря в руки ухват. – Аккурат позапрошлой весной… Голодно тут у нас было… Кору есть приходилось… Мои-то повзрослее были – выжили, а от Светкины мальцы – сестренки моей, – пояснила она, взгромождая на стол чугунок, -не смогли. Младшой её – тот совсем сосунком еще был. А у нее с голодухи ну не капли молока, а коров и коз всех фрицы забрали… – Она вновь зарыдала, вспоминая те кошмарные дни. – Ладно, не будем о плохом, тебе ведь и самому не сладко в жизни пришлось.

– Уж и не говорите, тетенька! – произнес Вовка, сглатывая тягучую слюну – от чугунка шел изумительный запах.

Хозяйка поставила перед мальчишкой большую глубокую тарелку, которую до краев заполнила парящим варевом.

– Мяса, конечно, в нем нет, – словно оправдываясь, произнесла женщина, – мы и сами его давно не видели…

– Не расстраивайтесь, теть Вер, – произнес мальчишка, вылавливая ложкой капустный лист, – даже без мяса вкуснотища!

– Кушай, родной, кушай! – Сердобольная женщина погладила Вовку по грязной, давно не стриженной шевелюре и сунула ему в руки большую горбушку черного хлеба. – А потом я тебе баньку истоплю – хоть вымоешься, поспишь в нормальной постели. А потом подумаем, что с тобой делать…

– Только я в интернат не пойду! – проглотив несколько ложек борща, сообщил Вовка. – Не хочу я туда!

– А что же ты делать-то будешь? – всплеснула руками тетя Вера. – Помрешь ить с голодухи!

– Я живучий, – нагло заявил мальчишка, – в зиму же не помер. Да и лето не за горами – проживу. Да и люди добрые, навроде тебя, теть Вер, с голодухи помереть не дадут…

– Эх ты, горе луковое, – хозяйка вновь взъерошила густые Вовкины космы, – жаль мне тебя… Уж в интернате все лучше, чем по дорогам шататься, да милостыней жить. К тому же все равно, рано или поздно попадешься.

– И не уговаривайте, тетенька, – замотал Вовка головой, – все одно – не пойду! А если поймают – сбегу!

– Петушишься петушок, – ласково произнесла женщина, – накось вот, молочка попей.

– Ой, теть Вер, – отдуваясь, произнес Вовка, оторвавшись от кружки, – вы прям волшебница из сказки!

– Да куда уж мне до волшебниц, – отмахнулась женщина. – Другой жизни ты не видел, довоенной… Вот это была сказка! – В её глазах вновь сверкнули слезинки. – Поел?

– Уф! Благодарствую!

– Тогда лезь на печку. Поспи. А я твои обноски подлатаю слегка, да баньку истоплю.

– Не надо, теть Вер. Я и так вам столько хлопот принес…

– Да какие ж то хлопоты? – произнесла хозяйка. – Это ж мне в радость… Своих-то малых…

– Теть Вер, вы только не плачьте больше!