Виталий Держапольский – Имперский пёс. Первая кровь. (страница 14)

– Что есть шишками? – спросил немец.

– Шишки? – переспросил Вовка. – Шишки это такая вкусная вещь… Щелкать, орешки кушать, эссен!

Вовка увидел заснеженную ель и указал на нее:

– Елка, шишки… Показать могу…

Фриц повелительно взмахнул рукой, а Вовка мухой метнулся к дереву.

– Вот они – шишки! – продемонстрировал он находку. – Только эта маленькая – кляйне, а в лесу – большие, гроссе…

– А! Die Fichtenzapfen (еловые шишки), – понял, наконец, командир. – In der Wald darf man nicht gehen (в лес ходить запрещено)! В лес нельзя! Партизанен!

***

От мощного удара кулаком в лицо Севкина голова запрокинулась, а из разбитого носа хлынула кровь.

– Твари! – злобно прошипел Боров, потирая ушибленные костяшки. – Ишь, чего удумали: за шишками они собрались! Этот, небось, мелкий, надоумил? – Боровой без замаха ударил Вовку тыльной стороной ладони по губам.

Мальчишка ловко увернулся – ладонь воспитателя лишь слегка зацепила его по щеке.

– Ах ты, сволочь! – вскипел Боров, толкая Вовку в грудь.

Мальчишка не удержался и упал. Воспитатель принялся остервенело пинать извивающегося ужом Вовку.

– Отставить! – раздался строгий голос. – Федор Петрович, ты чего это тут творишь? Опять за старое взялся?

Боров перестал пинать Вовку и обернулся к дверям. Встретившись взглядом с седым мужчиной лет шестидесяти, Боров опустил глаза и пролепетал:

– Степан Степаныч, господин директор… Вы уже вернулись? А я вас только завтра ждал…

– Так что у нас за проблемы, что ты так воспитанников уму-разуму учишь? – повторил Матюхин. – И кто это новенький? Чем он тебе так не угодил?

– Да понимаете, Степан Степаныч, эта троица в самоволку ушла… В лес… За шишками, как мне эти умники сообщили. Их ягды на опушке выловили… Как не постреляли – ума не приложу! У них ведь приказ стрелять по всему, что движется! Повезло дурням! Теперь вот за них в управе объясняться придется, гору бумаги извести! Ты ж знаешь, как немцы в пособники к партизанам записывают! Лучше бы пристрелили просто… Мороки меньше! Прибить бы скотов! – Боров демонстративно замахнулся.

– Ты это, Федор, не перегибай! И замашки эти свои брось – забыл, как в прошлый раз было? Если провинились – определи в карцер, там разберемся. Ладно, я у себя, как закончишь – зайди.

– Уроды! – Когда директор интерната скрылся в коридоре, Боровой еще раз пнул лежащего Вовку. – Встать!

– Падла полицайская! – просипел мальчишка, с трудом поднимаясь на ноги.

– Что ты там провякал? – изумленно переспросил Боров.

– Тварь ты, фашистская! Прихвостень арийский! – сплюнув на пол кровавую слюну, произнес Вовка. После этого он добавил еще несколько крепких ругательств и пару непристойных жестов: – Имел я тебя!

– Ах, ты, паскуда! – вскипел наставник-воспитатель, кинувшись к мальчишке.

Но Вовка на этот раз и не думал отступать: он сгруппировался, и со всей силы боднул Борова лбом в подбородок. Воспитатель клацнул зубами, и шумно рухнул на пол. Вовку тоже повело от удара, но он-таки умудрился устоять на ногах.

– Я же говорил, – тяжело дыша, произнес мальчишка, – что я его поимею!

Севка, зажимающий пальцами кровоточивший нос, осторожно коснулся лежащего навзничь воспитателя носком башмака.

– Вырубился! – пораженно прошептал он. – Вовка, ты Борова вырубил! Что же теперь будет? – ахнул он, запрокидывая голову – кровь из носа потекла обильнее.

– Нехрен руки распускать! – фыркнул мальчишка.

– Так он нас теперь… – произнес Миха, но не договорил, в дверном проеме вновь появился директор интерната.

– Дела! – присвистнул он, увидев лежащего на полу Борова. – Этим и должно было закончиться… Живой хоть?

– Живой, – кивнул Вовка.

– Ты что ли? – по-деловому спросил Вовку Матюхин. – Наши-то на такое не способны. Он их с детства запугивал.

– Я, – не стал отпираться Вовка.

– Чем ты его приложил? Табуреткой?

– Не-а, головой. В подбородок. Просто попал…

– Головой? – не поверил Матюхин. – Хотя… Нет, ну такого кабанчика завалить… Откуда же ты у нас такой взялся? – чисто риторически спросил он. – Тебе, кстати, сколь годов-то?

– Точно не знаю, – ответил Вовка, – лет десять – одиннадцать.

– Тогда ты у нас надолго не задержишься. Это, наверное, к лучшему, – бубнил себе под нос Матюхин, – а то с таким фруктом намаемся… Так, умники, пойдемте, я вас в карцере запру. Ключи у меня будут, пока Федор Петрович не остынет… А то ведь не ровен час… Сами знаете. А ему еще никто из воспитанников так рыло не чистил.

***

– Ты видел, Степан Степаныч, как он меня? – Дрожащей рукой Боров схватил со стола стакан самогона, «заботливо» наполненный хозяином кабинета и в два глотка осушил его.

– Полегчало? – спросил Матюхин.

– Отдай мне его, Степаныч, – умоляюще попросил директора Боровой. – Это ж меня все засмеют… А сопляк этот не простой! Вот ей-ей не простой! Партизанский выкормыш! Я из него правду выбью…

– Охолонь, Федя! – строго произнес Матюхин. – Ты этого мальца арегистрировал?

– Угу, – кивнул Боров.

– Тогда ты его пальцем не тронешь! Это теперь не твоя забота.

– Почему это? – не понял старший воспитатель.

– Вот почитай, – Матухин вытащил из ящика стола папку с бумагами, – я за этим в район и ездил. Читай – читай.

– Распоряжение Главного Департамента Оккупированных Территорий, – прочел вслух Боровой, – в кратчайшие сроки создать детскую военизированную школу для неполноценных. Для этой цели отобрать из детских интернатов, расположенных на территориях рейхскомиссариатов (гау): "Остланд", "Украина", "Московия", "Уральский хребет", "Сибирь" развитых физически и умственно детей десяти – двенадцати лет преимущественно славянской национальности…

– Глянь, кем подписано, – посоветовал Матюхин.

– Подписано рейхсляйтером Карлом Брауном, одобрено лично фюрером, – не поверил своим глазам Боровой.

– Вот-вот! На самом верху следят! Меня в области строжайше предупредили: имеющийся материал не портить! Я-то думал, у меня таких нет… Ан нет – один есть. Да еще такой фрукт! Вот пускай сами с ним хлебают. В общем, чтобы ни пальцем! В карцере посидит, а через неделю придет состав – отправим пацана во исполнение распоряжения.

Рейхскоммисариат

"Уральский хребет".

Железнодорожный полустанок блока "Сычи".

Их везли в неизвестном направлении вот уже третьи сутки. Сквозь многочисленные щели в продуваемый всеми ветрами старый вагон залетали колючие снежинки. Петька поерзал, стараясь поглубже ввинтиться в тюк прессованной прелой соломы, заменяющий ему матрас. Старое, протертое практически до дыр, одеяло, выданное Петьке на станции толстой рабыней-прачкой с изъеденными язвой руками, не спасало от холода.

Оставалось уповать лишь на то, что морозы скоро кончатся, и весна полноправной хозяйкой вступит в свои права. Помимо Петьки в вагоне находилось еще десятка два таких же замерзших, испуганных и голодных пацанов. На каждой остановке количество пассажиров старого вагона увеличивалось.

Примерно раз в сутки на какой-нибудь станции молчаливый кухонный раб приносил большой бидон чуть теплой похлебки, похожей на помои. С непроницаемым обрюзгшим лицом он разливал баланду по мятым оловянным тарелкам, давал в одни руки по куску черного хлеба и удалялся восвояси.

Мальчишки, словно голодные волчата, накидывались на еду, а затем вновь забивались каждый в свою щель в жалких попытках согреться. Они почти не разговаривали друг с другом – не было ни сил, ни желания. Правда, некоторые сбивались в стайки, человека по два-три, закапывались в солому с головой, укрывшись общими одеялами.

Петька прекрасно их понимал – так было легче согреться. Но сам он до сих пор еще ни с кем не сошелся. Петька перевернулся на другой бок, засунул озябшие руки подмышки, закрыл глаза и попытался заснуть. Ослабленный организм быстро скользнул в спасительную дрему. Ему приснились мать с отцом, которых он не видел пять долгих лет и уже начал забывать их лица. Приснился добрый улыбающийся начхоз интерната, всегда угощавший Петьку леденцами,и престарелая рабыня-посудомойка баба Глаша, которая ночью шепотом рассказывала детям чудесные сказки о старых временах, когда никто не имел права забирать детей у их родителей.

Паровоз, слегка сбросив ход, резко остановился. Тягуче запели тормоза. Вагон взбрыкнул, лязгнул железом и замер. Петькина голова дернулась на расслабленной шее, и он испуганно проснулся. Вытерев тыльной стороной ладони ниточку слюны, стекавшей по подбородку, мальчишка поднял голову и огляделся. Из-за беспорядочно сваленных на пол тюков сена то тут, то там выглядывали взъерошенные мальчишеские головы. Дверь мерзко скрипнула и отворилась. Яркий солнечный свет, ворвавшийся в темный вагон, заставил Петьку прикрыть глаза рукой.

– Давай, ублюдок, лезь в теплушку! – донесся до мальчишки хриплый мужской голос. – Наконец-то я от тебя избавлюсь!

– Да, повезло тебе, дяденька! – с издевкой ответил незнакомый мальчишка. – Я б тебя, падлу полицайскую…

– Ах ты, паскуда! – заревел мужик. – Я тебе сейчас уши оторву!

Петька, наконец проморгавшись, успел увидеть, как мужик в форме воспитателя-наставника интерната для унтерменшей попытался ухватить короткими волосатыми пальцам за ухо невысокого крепкого паренька. Паренек играючи увернулся от воспитателя, а затем неожиданно сам кинулся на него.