«Среди простого народа еще существуют старухи и ханжи, которые жалеют о прежних обрядах. Ничего не может быть прекраснее, говорят они, как видеть архиерейскую службу и дюжину священников и дьяконов, обращенных в лакеев, которые заняты его облачением, коленопреклоняются и поминутно целуют его руку, пока он сидит, а все верующие стоят. Скажите, разве это не было настоящим идолопоклонством, менее пышным, чем у греков, но более нелепым, потому что священнослужители отождествлялись с идолом. Ныне у нас нет священников и тем менее – монахов. Всякий верховный чиновник по очереди несет обязанности, которые я исполнял сегодня».
«– Как видите, мы изменили герб империи, – сказал мне мой спутник. – Две головы орла, которые обозначали деспотизм и суеверие, были отрублены, и из пролившейся крови вышел феникс свободы и истинной веры».
По этой причине или по какой-то другой, но «Сон» А.Д. Улыбышева увидел свет на русском языке… через 109 лет после того заседания «Зеленой лампы», на котором был прочитан рассказ. Он был опубликован в сборнике «Декабристы и их время» в переводе с французского сотрудницы Пушкинского Дома В.Б. Враской-Янчевской (Декабристы и их время: Труды московской и ленинградской секций по изучению декабристов и их времени. Т. 1. – М.: Издательство политкаторжан, 1928). Собственно говоря, перевод «Сна» был включен в большую публикацию известнейшего литературоведа-пушкиниста Бориса Львовича Модзалевского «К истории “Зеленой лампы”», которая в том же 1928 году вышла отдельной брошюрой.
Текст рассказа, публикуемый в этом сборнике, сверен с французским оригиналом, и авторская разбивка на абзацы воспроизведена в точности. Исключение составляет лишь прямая речь, о чем уже сказано в Предисловии.
Я тщетно искал изображений теперешнего владельца этого дворца. – Вероятно, здесь имеется в виду Александр I, так как трудно предположить, чтобы автор записки думал о жившем в Аничковском дворце молодом великом князе Николае Павловиче: в 1819 г. еще никто не думал о том, что он будет занимать всероссийский престол. (Примечание Б.Л. Модзалевского из работы «К истории “Зеленой лампы”». Примечание Бориса Львовича Модзалевского использовано здесь по той причине, что оно гораздо точнее комментариев, появившихся позднее.)
Вечность имя ему и его созданье – мир… – Слова Эсфири из пьесы Жана Батиста Расина (1639–1699) «Эсфирь» (1689), действие III, сцена 4.
Удивительное дело! Никто из комментаторов и редакторов рассказа «Сон» А.Д. Улыбышева почему-то не задумался о том, откуда эта цитата и кто он такой – «величайший поэт одной нации, давней нашей учительницы». Мне пришлось разыскать французский оригинал рассказа Улыбышева и поискать источник цитаты. Тут-то и выяснилось, что «величайший поэт» – Жан Батист Расин, а «давняя наша учительница» – Франция. Пьеса «Эсфирь» нечасто издавалась на русском, и в основной корпус переведенных на русский язык трагедий Расина она не входит. Между тем строчка из «Эсфири» весьма важна для понимания того, что хотел сказать Александр Улыбышев. Следует отметить, что перевод этой строчки на русский язык не точен. Слово «ternel» употреблено Расином с прописной буквы, а это означает только одно: имеется в виду не «вечность», а «Всевышний». И более точный перевод строчки «L’Еґternel est son nom, le monde est son ouvrage…» (с учетом размера стиха – ведь это стихотворное произведение) мог бы быть таким: «Его имя – Всевышний, сей мир – его труд…»
Михаил Юрьевич Лермонтов
<Штосс>
<Штосс>. – Название неоконченной повести М.Ю. Лермонтова взято в угловые скобки по той лишь причине, что у Лермонтова никакого названия нет вообще: Михаил Юрьевич не дописал эту повесть, а раз так, то и названия она не получила. Рукопись повести – последнего прозаического произведения великого поэта и писателя – так и осталась в бумагах без названия. Ее первая публикация состоялась спустя четыре года после смерти Лермонтова – в литературном сборнике «Вчера и сегодня» (книга 1, стр. 71–87), составленном графом В.А. Соллогубом и изданном А.Ф. Смирдиным в 1845 году. В сборник были включены два отрывка из начатых повестей под общим названием «Из бумаг покойника». Тот фрагмент, который впоследствии кто-то назвал <Штосс>, был лишен заголовка – по уже понятным причинам.
В 1896 году в издательстве «Товарищество М.О. Вольф» вышло «Полное собрание сочинений М.Ю. Лермонтова» в двух томах, подготовленное опытными редакторами и текстологами под руководством великолепного литературоведа, литературного и художественного критика, переводчика Владимира Викторовича Чуйко (1839–1899). В этом собрании сочинений тексты произведений М.Ю. Лермонтова были тщательно выверены и сверены с оригиналами. Во втором томе там помещены и «Две неоконченные повести» – разумеется, без названий.
У графини В*** был музыкальный вечер. – Те, кто читал «<Штосс>» М.Ю. Лермонтова в советские и постсоветские времена, возможно, возмутятся: ведь повесть начинается с фразы: «У графа В… был музыкальный вечер». А вот и нет! У Лермонтова – «графиня». И в сборнике «Вчера и сегодня» – «графиня». И в «Полном собрании сочинений» 1896 года – то же самое. А вот в «Собрании сочинений», изданном Академией наук СССР в 1954–1957 годах, – уже «граф». Вопросом, «как графиня стала графом», пусть занимаются другие редакторы, составители и исследователи. Возможно, они, эти «другие», установят заодно и то, откуда взялись многочисленные разночтения между советским (повторяемым до сих пор) и дореволюционным изданиями повести М.Ю. Лермонтова (а возможно, и иных произведений). Я же хочу лишь подчеркнуть, что данная публикация повести «<Штосс>» сверена именно с текстом, вошедшим в «Полное собрание сочинений» 1896 года.
…она опустилась в широкое пате возле камина… – Сейчас вряд ли кому знакомо слово «пат», а когда-то это был общеизвестный предмет мебели. Слово заимствовано из французского, где главные его значения – «паштет; пирог, кулебяка», но также и нечто распластанное, раскинувшееся: например, выражение pat de maisons обозначает группу домов, квартал. В домашнем обиходе пат – это мягкая четырехугольная мебель для сидения (без всяких спинок и подлокотников), которую обычно ставили посреди комнаты. Впрочем, пат могло быть и просторным круглым, мягким диваном, посредине которого сооружалась горка из больших подушек, положенных друг на друга, – чтобы сидящим было на что опираться спинами.
…я поставлю клюнгер… – Слово «клюнгер» в изданиях М.Ю. Лермонтова, как правило, не объясняется. Ни сноски, ни примечания нет и в «Собрании сочинений» Академии наук СССР. Будто бы все читатели должны знать это слово назубок. Кое-где, впрочем, встречается следующее пояснение: «золотая монета». Или же: «клюнгер (клюнкер) – название золотой монеты достоинством в десять рублей». Однако ни в одном нумизматическом словаре такой монеты нет. Если очень хорошо поискать, можно найти следующий комментарий: «Исследователям творчества А.С. Пушкина и его окружения известно название золотой монеты достоинством в 10 рублей под названием “клюнгер” (“клюнкер”). Это название червонца изобрел известный остроумец 1830-х гг., близкий друг Пушкина С.А. Соболевский исключительно ради рифмы со словом “юнкер”, понадобившейся для эпиграммы, когда Пушкин был пожалован не по летам в камер-юнкеры: “Пушкин камер-юнкер, / Раззолоченный как клюнкер!” Это слово употреблялось в документах и рукописях того времени довольно широко, в том числе и в значении “орден”».
На самом деле всё не так! Не было ни общеупотребительного «названия монеты», ни «изобретения» этого названия С.А. Соболевским. А что же было? Эпиграмма – да, существовала. Вот она (датируется 1834 годом):
Здорово, новый камер-юнкер!
Уж как же ты теперь хорош:
И раззолочен ты, как клюнкер,
И весел ты, как медный грош.
Так друг Пушкина – великолепный остроумец, а впоследствии известнейший библиограф и библиофил Сергей Александрович Соболевский (1803–1870) – отреагировал на присвоение Александру Сергеевичу звания камер-юнкера, весьма оскорбившее поэта. Отсюда и горькая ирония эпиграммы.
Соболевскому не пришлось изобретать слово «клюнкер»: оно уже давно существовало как заимствование из немецкого языка (нем. Klunker – кисть, кисточка) и обозначало позолоченную кисточку в обмундировании гусаров и в парадной экипировке лошадей. Заметим: никакой монеты не было, и вовсе не червонец имелся в виду! Другое дело, что словечко «клюнкер», быстро ставшее «клюнгером», обрело популярность в пушкинском кругу и спустя короткое время стало обозначать не просто «раззолоченную кисточку», а «нечто золотое», и наконец золотую монету крупного – десятирублевого – достоинства. Именно в этом смысле и употребляет Лермонтов слово «клюнгер». А еще – дает понять о своей принадлежности к пушкинскому кругу. И, может быть, намекает на то, что герой повести – Лугин – это он сам и есть, Михаил Юрьевич Лермонтов.
Впрочем, в дальнейшие литературоведческие изыскания я пускаться не буду. Мое дело – комментировать непонятное или малоизвестное, а глубокое исследование текста – это совсем другая история. Так ведь можно додуматься до, казалось бы, невозможного – например, до связи между лермонтовским Лугиным и набоковским Лужиным (необыкновенная – и очень схожая! – точеность текстов того и другого писателя просто не оставляет иного выхода). Но – не буду…
