Виталий Бабенко – Странно и наоборот. Русская таинственная проза первой половины XIX века (страница 69)
А мать, которая, бывало, часто журила Марусю за гордость и недоступность ее, боясь, чтоб не ославилась она через это и чтоб не откинулись все женихи, рада-радешенька была, что дочь, наконец, хоть кого-нибудь нашла по себе, да еще и богатого хуторянина.
Пошла дочь, и все опять до конца было то же; только она боялась идти провожать своего жениха и хотела было отказаться; но прочие девки все за него заступились и выпроводили ее почти силой:
– Иди, чего ты, дура, боишься? с таким молодцом? да впервые, что ли, тебе провожать его? Пошла.
Он остановился, спросил опять: пойдешь за меня? Ей нечего больше говорить, отвечает: пойду.
– А была ты вчера ночью на погосте?
– Нет, не была.
– А видела там что-нибудь?
– Нет, не видала ничего.
– За это завтра твой отец умрет, – сказал он и пошел.
Страшно Марусе бедной, и тоска напала на нее смертная, – а деваться некуда: пришла домой и молчит. День настал, – она бродит ровно без ума, не знает, что Бог даст, что будет. Пошла рано по воду, приходит с ведрами домой от колодца – мать голосит, говорит, отец вдруг помер. К вечеру его похоронили, а Маруся бедная сидит, забившись подле печи, закрыла лицо руками, свету Божьего не видит. Настала ночь, и подруги за ней пришли, звать на вечерницу, чтоб хоть немного ее развеселить: она не хочет, так и мать говорит:
– Поди, доню; что тебе тут делать? Хоть посиди да погляди на других…
Девки заговорили ее и потащили дружно силой за собой.
Маруся села подгорюнясь в углу, не стала ни петь, ни плясать, ни играть, а когда пришел жених ее и стал расспрашивать, отчего она такая невеселая, то девушки отвечали за нее, что у нее у бедной сегодня отец умер. Маруся тряслась как лист; молодец пожалел, стал ее угощать, потчевал всех по-прежнему, пел и плясал, а уходя, опять стал ласково просить, чтоб Маруся его проводила. Она тряхнула головой, но подруги подняли ее насильно и отдали в руки чуженина; Маруся вздрогнула, затряслась, но будто не своей волей молча пошла за ним.
– Что, Маруся? – спросил он ее на дворе. – Была ты третьего дня ночью на погосте, ходила за мной следом?
– Нет, не была.
– А видела там что-нибудь?
– Ничего не видала.
– За это у тебя завтра мать умрет. – И пошел сам своей дорогой.
Маруся упала, хотела кричать, но не смогла; у нее не было ни силы, ни голоса, ровно кто рукой зажал ей рот, так, что она не могла дышать и обомлела. Девкам было не до нее: у них шло там свое веселье; а если кто и вспомнил про нее, так думал, что она пошла с молодцем, либо ушла домой. Долго ли она лежала, и сама того не помнила, но очнувшись, она пошла домой, легла и всю ночь тихонько проплакала. На заре мать ее вдруг начала стонать и через час, ни с того ни с сего, отдала Богу душу. На бедную девку напал такой страх, что она уж не могла и плакать.
Что ж? живой не без места, мертвый не без могилы: похоронили и мать, больше делать было нечего. Осталась бедная Маруся одна, и так ей страшно стало в пустой избе, что заперла она ее и пошла к соседям. Там она просидела до вечера, и опять пришли товарки ее, чтоб не дать ей загруститься и закручиниться, и, жалеючи ее, против воли увели с собой. Она, бедная, совсем была без памяти, не опомнилась еще и не опозналась в сиротском одиночестве своем и сидела среди общего веселья, будто пришла с того света. Вдруг все радостно зашумели: Маруся вздрогнула – к ней подошел чуженин.
– Полно тужить, Маруся! – сказал он. – Вот я опять к тебе пришел; ту́гой поля не изъездишь, ну́дой моря не переплывешь! Пойдем плясать!
– Не троньте ее, бедную, – сказали девушки, – у нее сегодня мать умерла!
– Как? – сказал тот, удивившись этому новому горю и крепко жалея бедную Марусю. – Вчера отец, а сегодня мать? Шутите вы?
– Нет; кто так шутить станет – избави Бог!
– Бедная ты, сердечная моя? – сказал тот. – Как же ты теперь жить станешь круглой сиротой, вести хозяйство, управлять домом? Тебе нужно искать доброго человека… Как вы рассудите, люди добрые, я на всех на вас пошлюсь – правду я говорю?
С этого слова пошли шутки; Маруся молчала на все, что ни говорили, хотела было уйти, но не смогла, а сидела как прикованная; когда же ненавистный ей жених собрался идти, не поддаваясь ни на какие просьбы девушек остаться еще и погулять, то он опять ласково позвал ее в проводы. Маруся взглянула на него в первый раз во весь вечер, встала и пошла за ним.
«Теперь я ничего не боюсь, – подумала она. – Пусть делает со мной что хочет!»
– Любишь ли ты меня, Маруся? – спросил он ее.
– Нет, не люблю.
– А пойдешь ли за меня?
– Нет, не пойду.
– Стало быть, ты меня обманула?
– Ты первый меня обманул, а я потом.
– Ну, а признайся, ходила ты за мной следом, была на погосте?
– Нет, не была.
– А видела там что-нибудь?
– Ничего не видала.
– Ну, так за это ты завтра к вечеру и сама умрешь.
– Дай Бог! – сказала бедная Маруся. – Дай Бог! Чего мне еще оставаться тут?
Но едва успела она это выговорить, как вдруг, и сама она не знала с чего, пришел ей на ум Михалка, которого она с таким презрением всегда от себя гоняла, а теперь и давненько уж не видала, потому что он не навязывался, а с того вечера, как в первый раз появился чуженин, ни разу ей не попадался на глаза.
«Что делать, бедный мой Михалка! – подумала она. – Видно, такая судьба наша, и твоя, и моя!» И залилась горючими слезами.
Задумавшись, повесив голову и опустив обе руки, побрела она домой и, забывшись, вдруг остановилась перед порожней хатой своей, взглянула, вздрогнула, заломила руки и долго глядела на темные окошечки; потом она повернула назад и пришла почевать к соседке. Та приняла ее чадолюбиво и долго еще утешала, не замечая, что бедная Маруся не слушала утешений этих и даже не слышала их.
Рано утром пошла она домой, посидела в одинокой избе своей, помолилась, напоила скотину, пошла на могилы отца и матери и поплакала там, воротилась домой и заперлась, будто ее нет. Она хотела умереть так, в одиночестве своем, веря словам страшного чуженина, который ей доселе пророчил одну правду; но вскоре ее взяла такая тоска и даже страх, что, вспомнив о слепой бабушке своей, жившей верстах в семи, она вышла, заложила волов и поехала к старухе, которую уж очень давно не видала, поехала – выплакать перед ней горе свое. Ей хотелось чего-нибудь родного, а тут она была одна, между чужими людьми, и даже не смела подумать о бедном Михалке, который теперь также сделался для нее чужим…
– Здравствуй, бабушка!
– Здравствуй, доню; кто ты? Я что-то не признаю тебя по голосу…
– Ох, бабуся, и давно уж: ты меня не слышала; я маркушенкова Маруся, внучка твоя!
– Так здравствуй же, я рада тебе; что отец и мать, дочка моя?
– Худо, бабушка; оба перед Богом, померли…
– Перед Богом! – сказала слепая бабушка, перекрестившись. – Так тут ничего худого нет; я и близко живу, да не слышала еще об этом; а вот тебя жаль; ты в девках еще?
– В девках, бабуся; ведь я еще молода!
– Знаю, помню, ты родилась в тот год, как у нас дорогам стали канавы копать; годов семнадцать, чай, будет. Да, так, будет; когда я ослепла, так тебе был одиннадцатый годок. Ну, как же ты теперь живешь?
– А так живу, бабуся, что приехала к тебе умирать…
– Христос с тобой! зачем так? Тебе ли умирать? Это наша доля, а вам жить!
Внучка, горько заплакав, рассказала бабушке все, что с ней было, и кончила тем, что ей теперь немного часов осталось до вечера жить.
– Ох, бабушка! погубила я и отца, и мать… Когда он, злодей мой, сказал мне, что и мой черед настал, то я обрадовалась, будто свет увидела; а теперь, как время подходит, так страшно!
– Ну, дитятко, – сказала бабушка, – прошлого не воротишь, нечего о нем и вспоминать; а пострадала ты довольно, и тебя теперь журить – дела не поправить. Слушай же ты меня: любовник твой – это упырь; он встает из могилы, морит и ест людей… Простись теперь со мной и сейчас поезжай домой; там выбери хорошего, надежного человека, которого бы мир послушался и не стал бы с ним спорить; подари ему пару волов своих – они тебе уж не нужны – с тем, чтоб тебя, как умрешь, не выносили хоронить в двери, а подкопали бы порог и пронесли под порогом. Дом и все, что есть, отдай попу на церковь, и только.
– Бабушка, все, что говоришь ты, все сделаю, верно; да скажи же мне, что с этого будет?
– А вот видишь что, доню: когда есть человек на свете, который тебя по правде и всем сердцем любит, то он тебя найдет.
– Как найдет, бабушка, когда умру?
– Ну, умрешь, так умрешь; нечего делать, и все мы умрем; а если нет такого человека, чтоб тебя девушку любил, – ну, тогда другое дело, и я ни в чем не властна.
Заплакала Маруся, простилась с бабушкой, а бабушка, как ни любила внучку свою, давно уже разучилась плакать, не прослезилась. Внучка поехала домой. Вот тут-то болело сердце ее по тому человеку, которого она, из одного только тщеславия, удалила от себя, тогда как он ее любил, да и сама она, если б только дала сердцу своему волю, полюбила б его давно… Прошлого не воротишь! Нет, подумала она, такого человека нет, чтоб меня девушку любил… За что Михалке любить меня?
Приехав домой, она тотчас распорядилась, как ей было сказано, сославшись на слепую бабку свою, против которой никто не посмел спорить. Никто не верил, однако ж, чтоб Марусе пришло время умереть – думали, что она с горя начала бредить… но к вечеру соседка заглянула в марусину избу, когда еще и не смерклось, и увидала ее лежащую на постели. «Что она все лежит да убивается!» – подумала добрая соседка и пошла, чтоб вызвать ее, ан Маруси бедной уж нет: она лежит себе и простывает…