Виталий Бабенко – Странно и наоборот. Русская таинственная проза первой половины XIX века (страница 50)
Монах подошел к ложу с молитвой; женщина припала подле на колени.
Монах стал произносить исповедь.
– Отец, она не может отвечать; но я за нее порука… Она безгрешна!..
Монах читал отпущение грехов и отходную и потом прикоснулся распятием к челу лежащей на постеле, накрытой белым покрывалом.
Женщина встала, положила деньги в руку монаха, и он тихо вышел.
Женщина заперла за ним двери, подошла снова к ложу.
Потухавшая лампада перед распятием ожила и мгновенно бросила томный свет на бледное, но прекрасное лицо женщины; она была в черной одежде. Взглянув с содроганием на отпускаемую с миром в мир горний, она откинула назад свое покрывало и бросилась в кресла подле ложа.
– Теперь ты готова, Санция!.. возлюбленная моего Раймонда! – сказала она дрожащим, но твердым голосом. – Выслушай же Иоланду… Она хочет оправдать сердце свое… Ты можешь играть любовью Раймонда… ты дитя… ты дочь высокородного Капитула… А я, я не могла играть его любовью… Для меня любовь его была священна!.. Я дочь бедняка, но я боролась с будущим своим несчастием еще в то время, когда на этом несчастье была маска земного блаженства… Я говорила Раймонду Толозскому, когда он обольщал чувства мои: «Оставь меня у отца и матери! не увози в Тулузу, где есть Санция, которую будут венчать в образе Изауры Толозской… Вот невеста тебе… Ей предайся… Представительница Изауры бросит на тебя взор любви с золотого престола!..» – «Нет! – сказал мне Раймонд. – Санция восковая фигура: я тебя люблю, Иоланда!..» Он заглушал слова мои клятвами, пресмыкался змеей… целовал колени мои… а я верила, пригрела его на груди!.. Но и в минуту безумия собственного я еще говорила: «Оставь, не срывай бедную фиалку, возвратись к розе!..» А он оковал меня!.. Я говорю правду… Верь мне, дочь высокородного Капитула!.. Вот свидетель мой!.. Видишь, Санция? Я хочу воротить Раймонда не к сердцу своему, а к собственной его крови!.. Хочу разлучить его с тобой; но кто может разлучить два сердца, кроме смерти!.. Да… только смерть… Смерть тебе, Санция!..
И с этим словом она бросилась к ложу. Три раза, посреди окружавшего ложе мрака, блеснули струи молнии.
Она остановилась, зашаталась на месте и с диким криком упала без памяти подле ложа.
Из рук ее выпал кинжал и зазвенел.
В зале Аббатства св. Доминика, за длинным столом, накрытым сукном, сидел главный инквизитор, сидели и члены инквизиции толозской. Окна были задернуты зелеными занавесками, от которых все лица казались помертвевшими. В простенке задней стены, между впадинами, возвышалось до самого свода распятие.
Стол судилища стоял на некотором возвышении. Дьяк судилища сидел в конце стола, на табурете, с непокрытой головой; члены же и инквизитор сидели в креслах, на спинках которых было красное изображение креста.
Все они были в черных с белыми полосками мантиях, застегнутых спереди и прикрывавших только грудь; в шапках четвероугольных, расходящихся кверху.
После тихих совещаний главный инквизитор стукнул молотком по столу.
Вошел сбирро в красной мантии и в красной высокой шапке, с булавой в руках.
Вслед за ним вошли несколько стражей в подобной же одежде, но с секирами в руках; они выстроились по обе стороны двери.
За ними ввели под руки женщину в черной одежде; лицо ее было завешено покрывалом.
Ее подвели к самому столу и посадили на табурет.
Инквизитор подал знак, стражи вышли.
– Сбрось покрывало! – сказал ей инквизитор.
Женщина откинула покрывало.
– Кто ты такая?
– Иоланда! – отвечала она тихим голосом.
– Откуда ты родом?
Женщина молчала.
– Кто твой отец?
Женщина молчала.
– Зачем ты здесь?
– Я призвана инквизицией.
– Что имеешь ты сказать?
– Ничего.
– Читайте показание.
Дьяк читал: «Показание хозяина Иегана Реми»:
«Иоланда, не объявляющая ни места своего рождения, ни роду, ни племени, по показанию жителя Толозы Иегана Реми, ремеслом мельника, проживает у него реченного в доме более года в тишине и неизвестности, платя исправно за постой; посещал ее реченную Иоланду по вечерам неизвестный молодой мужчина и неизвестные люди, приносившие ей съестные припасы; а с недавнего времени посещал ее и другой неизвестный человек подозрительной наружности. Третьего же июля 1315 года, в ночь, услышав вопли в ее половине, реченный Иеган Реми пошел к ней; но двери были заперты изнутри; почему и поторопился дать знать о сем городской страже, которая, прибыв в дом во время ночи, разломала запертые двери и взяла с собой реченную Иоланду; после чего реченный Иеган Реми и не видал уже сию женщину».
– Кто такие люди, посещавшие тебя? – спросил снова инквизитор.
Женщина молчала.
Инквизитор подал знак.
Из другой комнаты внесли носилки, накрытые черным покровом.
– Это чьих рук дело? – спросил инквизитор, показывая на носилки и приказав сдернуть покрывало.
Иоланда оглянулась, вздрогнула с криком и затрепетала.
Ее поддержали.
На носилках лежала очаровательной красоты девушка; на щеках румянец не потух, уста улыбались; но глаза ее были неподвижны, окованы смертью.
– Читайте обвинение.
Дьяк читал.
«Иоланда обвиняется принадлежащей ко второму разряду преступных.
Второй разряд преступлений составляют демонские науки: черная магия, порча, колдовство, чары, заочные убийства.
Иоланда обвиняется в заочном убийстве: в нанесении трех ударов в сердце дщери высокородного Капитула Бернхарда де Гвара, как то признано отцом и матерью и всеми Капитулами. Реченное убийство явно подтверждается тем, что дщерь реченного Капитула Бернхарда де Гвара, Санция, в ту же ночь из замка Гвара внезапно исчезла, что и заставляет полагать утвердительно, что демонская сила исхитила ее из объятий родительских, чтобы предать чарам Иоланды».
– Сознаешься ли ты в убийстве? – спросил инквизитор Иоланду.
На Иоланда не отвечала: она без чувств лежала на руках двух сбирров.
– Приговор свой услышишь ты в свое время, – продолжал инквизитор и подал знак, чтобы ее вынесли.
Иоланду положили на носилки подле Санции, накрыли покрывалом и вынесли.
Настал день ауто-да-фе, день торжества инквизиции, в который министры мира сжигают жертвы человеческие во славу Милосердого, во спасение людей и искупление их мукой временной от муки вечной.
Еще до света раздался в Тулузе печальный, унылый звон колоколов, повещающий народу великое зрелище.
Со всех концов города стекались любопытные.
Процессия доминиканцев выходила на площадь; несли шитое и окованное золотом знамя с изображением св. Доминика, учредителя инквизиции, с мечом и миртой в руках и с надписью Justitia et misericordia [Правосудие и милосердие (
Вслед за знаменем шли рядами преступники, обреченные казни, босые, в одежде печали и отвержения; в руках каждого был факел из желтого воска; подле каждого шел нареченный отец и исповедник с крестом в руках.
Но за этими рядами преступников несли распятие, которое, склоняясь над головами их, означало надежду на милосердие; только одна жертва, шедшая позади всех, были лишена этой надежды.
Эта жертва была женщина. Ее вели под руки; на ней был черный балахон, а сверх его
Преступников провели во внутренность храма св. Доминика и посадили на лавки; подле каждого заняли место нареченные отцы и исповедники. Посредине алтарной стены возвышалось распятие; по обе стороны на хорах, под балдахином, сидели инквизиторы, в стороне была кафедра дьяка.
По совершении молитвы дьяк стал читать обвинение и приговор каждого из преступников, после чего главный инквизитор объявил не обреченным на сожжение милосердое отпущение грехов и назначение на галеры. На сожжение обречена была только женщина.
– Как хочешь ты умереть: Христианкой или отступницей? – спросил ее член судилища.
Она упорно молчала на этот вопрос, несколько раз повторенный.
Ее сдали исполнителям казни и повели на площадь.
Там был уже костер со столбом посередине.