Виталий Бабенко – Странно и наоборот. Русская таинственная проза первой половины XIX века (страница 49)
– Вот последнее достояние! – проговорил Гюи-Бертран, вынув из кармана серебряную монету и хлопнув ею по косяку окошка. – Жена придет за деньгами на расход… я отдам ей все, что имею; а она скажет: этого мало!.. Завтра голодная жена и дети будут просить милостыню, а я буду пропитаться на счет моих заимодавцев в тюрьме Капитула!
И с этими словами Гюи-Бертран схватил лежавший на окне резец и вонзил его глубоко в дерево.
В эту самую минуту кто-то постучался у дверей.
– Вот она! – произнес Гюи-Бертран, вставая с места и отдергивая задвижку.
Но вместо жены вошел неизвестный человек, в широком плаще, бледный, худощавый, высокий, – с впалыми глазами.
– Гюи-Бертран?
– Так точно.
Неизвестный, входя в рабочую, припер за собой двери.
– Угодно вам принять на себя работу?
– Очень охотно приму… разумеется, скульптурную.
– Нет, работа будет относиться собственно до вашего искусства… – сказал неизвестный, вынимая из-под плаща небольшой портрет. – По этому портрету вы должны сделать восковую фигуру.
– Восковую? – Не могу! – и Гюи-Бертран, осмотрев с ног до головы неизвестного, невольно содрогнулся.
– Вы, может быть, думаете, что я фискал инквизиции, ищу вашей погибели? Нет! – Впрочем, я найду другого церопластика, который будет снисходительнее…
Неизвестный взял под плащ портрет и хотел идти.
– Позвольте… Если вы мне скажете, для какого употребления заказываете…
– Вот прекрасный вопрос!
– Но… вы знаете, что можно сделать злое употребление…
– О, конечно, из всего можно сделать злое употребление; однако же, покупая железо, не давать же клятвы, что оно не будет употреблено на кинжал. Впрочем, будьте покойны: это для коллекции фамильной. Угодно взять?
Гюи-Бертран думал.
– Извольте отвечать скорее!
– Берусь… но… мне не дешево станет эта работа… и вам также.
– На счет этого не беспокойтесь: вот вам в задаток… здесь в кошельке двадцать луйдоров. Через неделю должно быть готово… только сходство разительное…
– Можете положиться…
Неизвестный удалился.
Гюи-Бертран запер двери, спрятал портрет в шкаф, бросил кошелек на стол и сел снова подле окна, в раздумье.
Вскоре вошла жена его.
– У тебя, Гюи, кто-то был? Не для заказов ли?
– Да! – отвечал Бертран.
– Слава Богу!
– Да! – отвечал Бертран.
– Это что такое?
– Деньги.
– Слава Богу!.. – повторила жена. – Двадцать луйдоров!.. Это все твои?
– Да! – отвечал Бертран.
– Я возьму на расход?..
– Возьми.
– Ты, верно, обдумываешь заказанную работу?.. Я не буду тебе мешать.
Она вышла; а Гюи-Бертран просидел до полуночи перед окном.
На другой день, рано утром, Гюи-Бертран вошел в свою рабочую, вынул портрет, поставил его на станок и, заложив руки назад, стал ходить из угла в угол.
– Какое очаровательное существо! – сказал он, смотря на портрет. – Так же хороша была и дочь моя! – Где ты теперь, неблагодарная Вероника!
У него хлынули из глаз слезы. Он закрыл лицо руками и, отошед от портрета, сел подле окна в безмолвии…
Когда в нем утихло горькое воспоминание, он подошел снова к портрету.
– Чувствую, что не на добро заказано это!.. – повторял он, говоря сам с собой и посматривая на портрет. – Бедная девушка! может быть, и тебя преследует соблазн или мщенье. Если я буду средством к твоему истязанию?.. Этот человек в оборванном плаще так похож на чернокнижника!.. Нет сил приниматься за работу…
Долго ходил Гюи-Бертран по рабочей; то посматривал на портрет, то на распятие, которое стояло на столе в углу комнаты.
– Нужда! – вскричал он наконец и, заперев двери, принялся за работу.
Через неделю, поздно вечером, незнакомец явился; восковая фигура была уже готова и уложена в ящик.
– Вы ручаетесь за сходство?
– Ручаюсь.
– Вот еще тридцать луйдоров: помогите вынести.
Гюи-Бертран с трепетом помогал выносить ящик на улицу, где стояла уже готовая фура.
– Прощайте! – сказал неизвестный; и фура, и он исчезли в темноте.
Солнце склонилось уже на запад, и тени как будто украдкой приподнялись из земли, из-под гор, холмов и зданий, построенных на кладбищах давних поколений, и потянулись к западу. Медленно сливались они друг с другом и застилали мрачной одеждой своей вечерний свет на красотах природы. Вдоль Пиренеев, по обе стороны
В это время в комнате со сводами и окном с узорчатой решеткой, сквозь которое перед потемневшим небом видны были за шумным порогом Гаронны влево Тулузский замок, под горою, а вправо пространные луга, – предметы потухли: все тут было черно и казалось пусто, безмолвно.
В углу только светилось еще распятие над Адамовой головой, но против него, в боку комнаты, мрак, казалось, шевелился. С трудом можно было рассмотреть, что подле ниши, задернутой черной занавеской, сидела женщина.
– Теперь… ты готова, Санция! – раздался ее голос. – Недостает только Раймонда, чтобы полюбоваться в последний раз на красоту твою!.. Но кто знает!.. Может быть… он… О! если б он обнимал тебя в эту минуту!.. нежил, клялся в любви, осыпал поцелуями… и вдруг невидимая рука…
В руке женщины что-то блеснуло.
Кто-то постучался в двери.
Женщина вздрогнула; на второй стук она подошла к дверям и отперла.
Вошел монах.
– Мир ищущим утешения в завете Христа! – произнес он.
– Отец! – сказала женщина. – Я призвала тебя прочитать отходную над умирающей.
– Кто она такая?
– Моя ближняя…
– Как ее имя?
– Санция.