Виталий Бабенко – Странно и наоборот. Русская таинственная проза первой половины XIX века (страница 35)
– Точно, вы изволите говорить правду, мой кровожаднейший! Я имел несчастье прожить двадцать дней в человеческом доме и, смею вас уверить, кроме языка, ничего по-человечески не понимаю. Но вы не поняли меня; я очень далек от чести сделаться волком; мне бы хотелось только перенять ваши приемы, ваши средства, вашу ловкость при нападении на зверей…
– Смешно мне твое желание; впрочем, поучись, пожалуй; а если ты понимаешь человеческие речи, то можешь немного быть мне полезным, но не сегодня; сегодня я с приятелем хорошо позавтракал и хочу отдохнуть.
– Могу ли выразить мою величайшую…
– Без благодарности; эта штука ни греет, ни кормит.
запел было полевой сверчок.
– Это что за дрянь пищит? – спросил волк.
– Мой приятель, полевой сверчок…
– Слишком, братец, много чести, что я и тебя принял под свое покровительство, а ты еще привел сюда гадкое насекомое. Вон его!
Я сказал несколько слов в защиту полевого сверчка, но волк рассердился и хотел придушить его лапой. Сверчок в два прыжка очутился на дереве, разругал волка и меня, сказал, что я неблагодарнейшее животное, что я действую очень образованно и, положа руку на сердце, поклялся мстить мне до конца дней. Так мы расстались с дорожным товарищем. Не знаю, за что полевой сверчок разозлился на меня; я, кажется, и привез его в Муромские леса на спине своей, и всегда делил с ним последний листочек зелени, и прятал его от неприятелей в свое ухо. Не умереть же мне с голоду ради приятеля, ради поющего насекомого, когда мой благодетель, будущий мой наставник и покровитель невзлюбил его.
Волк уснул, приказав оберегать его во время сна от всякого шума, особливо не допускать на его персону падающих листочков. Я присел на задние лапки, поворачивал беспрестанно голову во все стороны и, схватывая на лету падавшие с дерева листья, съедал их. Подобное занятие немного беспокойно, но полезно.
Поутру волк послал меня проведать, нет ли где на опушке леса домашних животных, и если есть, то нет ли близко людей.
Я скоро возвратился.
– Ну что́? – спросил волк.
– Есть, – отвечал я.
– Что́ такое?
– Здоровая, возовая лошадь.
– А люди?
– Людей нет, ушли версты за полторы в кабак, а лошадь пустили подальше в лес, чтоб напаслась.
– Нет ли засады?
– Нет. Я слышал людские речи: молодой говорил: «Заедем, дядюшка, в кабак, там лошади и овса купим, и сами перекусим». – «Вишь какой бойкий, – говорил старик, – много у тебя денег на овес?» – «Барин, кажись, вам пожаловал?» – «Мало чего нет! станешь овес покупать, так не на что́ будет и выпить. Молодая у тебя голова, глупа!.. Мы вот тут пустим гнедка напастись вволю, пускай идет подальше от дороги в лес, а сами сбегаем в кабак, недалеко ёлка видна; повозка тут постоит, благо пустая». – «А кабы что́ не случилось?» – начал было молодой, да старик перебил его: «Молод, брат; впервые ездишь по барскому делу, вот так бы и дрожал по нем! Слушай меня, старика, я человек бывалый». – Вот и пошли они в кабак, а я со всех ног сюда.
– Merci! – сказал волк, и мы отправились в поход.
Когда мы прискакали на место, людей еще не было; большой, жирный, гнедой конь стоял у куста орешника и вполголоса высчитывал тяжесть покупок, которые должен будет везти обратно из города, а между тем, вытянув кверху шею, щипал с куста молодые побеги.
– Теперь приготовимся, – сказал волк, отведя меня в сторону. – Первое правило для уничтожения больших животных – большой вес. Чем более в нас весу, тем быстрее и легче мы душим сильных животных. Я сегодня очень легок! – И с этим словом он начал есть землю.
– Что́, у меня глаза красны? – сказал волк, покушав немного земли.
– Немного.
Волк опять принялся за землю.
– А теперь?
– Красны, очень красны.
– Шерсть ощетинилась?
– Нет.
Волк опять покушал земли.
– Теперь ощетинилась?
– Ощетинилась.
– Бока потолстели?
– Потолстели.
– Хвост приподнялся?
– Висит, как палка.
– Плохо! – И волк начал есть землю во весь рот.
– Не подымается?
– Приподымается.
– Ну, хорошо, теперь видишь, я сердит и тяжел, брошусь на лошадь, она меня не потащит.
И с этим словом в два прыжка он повис на шее бедного гнедка; гнедко с перерезанным горлом упал на траву.
У! как стал страшен волк в это время! Он жадно, торопливо раздирал трепетавшую лошадь, пил ее кровь, оскаливал красные зубы; глаза его сверкали, в горле слышался удушливый хрип. Я бросился изо всех ног, радуясь, что знаю секрет волчьего промысла.
– Хорошо! – сказал кто-то у меня над самым ухом, когда я отскакал с версту от волка.
– Это вы, полевой сверчок? – спросил я, узнав приятеля по голосу.
– Я, почтеннейший. Извините, я опять сижу на вашей шее: знаете, у меня к вам влеченье, род недуга…
– Вы, мне кажется, рассердились на меня?
– Помилуйте! можно ли на вас рассердиться? вы просто дичайший из зайцев! Я все следил за вами, с веточки на веточку, с листочка на листочек, боялся спустить вас с глаз и очень рад, что вы знаете средство сражаться с лошадьми.
– А вы слышали? видели?
– Как же! Удивительный способ! Положа лапу на сердце, уверяю вас, что вы теперь станете ужасом всех зверей; лучшая трава и горошек во всем Муромском лесу будут к вашим услугам. Поверьте мне, мне эта грамота немножко известна: я часто видывал подобные примеры; один даже описан моим дедушкой с тёткиной стороны, во время известной в истории войны мышей с лягушками. Знаете, я вам скажу, что вы теперь, что́ бы ни захотели, можете, что называется, сразу уничтожить. Вот, например, баран; хотите, нападем на него?
– Нет, – отвечал я, – если нападать, так нападать на что-нибудь покрупнее.
– Превосходно! О, дичайший мой! вот пасется осел: нападем, что ли?
Я покушал земли – препротивное кушанье, ничего не мог проглотить, все выплюнул и спросил у полевого сверчка:
– А что, глаза красные?
– Красны, как огонь! – отвечал он.
– А шерсть щетинится?
– Словно ежовые иглы!
– Бока потолстели?
– Будто арбуз, так потолстели…
– А хвост подымается?..
– Поднимается! так и лезет кверху.
– Ну, хорошо, – сказал я, приосанился и подскочил к ослу; но тут, признаюсь откровенно, на меня нашла сильная робость, сердце тревожно забилось, ноги задрожали, я не взвидел света.