Виталий Бабенко – Странно и наоборот. Русская таинственная проза первой половины XIX века (страница 36)

– Смелее, смелее! – кричал мне полевой сверчок, высоко качаясь надо мной на березовой веточке.

Мне стало совестно, и я прыгнул прямо на горло ослу, оборвался, упал и лег перед ним, не могши, от страха, пошевелить ногами. Хладнокровно посмотрел на меня осел и пошел далее, лягнув меня копытом. Тут я уж ничего не помню – все исчезло передо мной. Кажется, я уснул.

Просыпаюсь и чувствую страшную боль во всем теле, в голове шумит; надо мной кто-то бойко, бегло разговаривает.

– Зачем он тут, кто он такой? – говорил один голос.

– Верно, вор, верно, плут! – прибавил другой.

– Расспросить, разузнать бы не худо! – трещал третий.

– Позвольте, позвольте, я вам объясню, – пищал кто-то, – я все знаю, поверьте мне, mesdames [Mesdames (фр.) – здесь: сударыни.]; то, что́ я вам сообщу, будет очень любопытно. Этот зверишка, что́ лежит перед вами, должен быть, что называется, какой-нибудь беглец и самого буйного характера; я его не знаю, да и что мне за нужда знать всякую сволочь? Эка невидаль какая! но, верно, то, что́ он вздумал… содрогнитесь, почтеннейшие дамы! вздумал растерзать осла, нашего доброго осла, всеми уважаемого осла, самого дикого осла! Разумеется, осел, с чувством своего достоинства, легонько оттолкнул дерзкого копытом и – против правил своих, решительно против своего убеждения – убил гадкую тварь. Я знаю, mesdames, ваш тонкий гастрономический вкус, но знаю, что вы, из снисхождения, иногда кушаете заячье мясо, которое гораздо лучше души этого зверька; знаю, что вы, просвещая муромскую дичь разными поучительными рассказами, еще не успели пообедать, и советую, чтоб что-нибудь извлечь из этого приключения, отведать этого зайца. Истинный мудрец изо всего извлекает пользу. Probatum est!.. [Probatum est! (лат.) – Одобрено!]

Я открыл глаза: вижу над собой семью соро́к, которые, прыгая по дереву с веточки на веточку все ниже и ниже, жадно засматривали мне в глаза, а против них разглагольствует полевой сверчок, спрятавшись, для безопасности, в щелку дубовой коры и высовывая только оттуда по временам свою голову. Сороки, увидя, что я еще жив, быстро отлетели на верхушку дерева, переговорили на́скоро между собой и разлетелись в разные стороны света оглашать Муромский лес новой сплетней о моем несчастном сражении. Полевой сверчок, видя, что сороки удалились, вылез из своей щелки и тоже резво поскакал по лесу, не обращая на меня никакого внимания.

– Милостивый государь, – простонал я, – господин полевой сверчок, куда вы? Не оставляйте меня; я не сержусь за ваши сплетни с сороками, не сержусь за ваше отречение; ради овса и капусты останьтесь со мной! Видите, я ранен, не могу встать с места…

Но полевой сверчок прикинулся, что не слышит моих стонов, и ускакал далее. Этот поступок, очень образованный, крепко меня опечалил; я лежал беззащитный, с перебитыми скоками, не мог протянуть шеи, чтоб достать листочек травки, стебелек папоротника или клочок моху, а он, мой товарищ, которого я привез на своей шее в Муромские леса, которого прятал в свое ухо, кормил, оберегал, он оставил меня! Я лежал и горько плакал.

Перед вечером сел недалеко от меня, на дереве, серый дрозд, очистил нос, оправил им свои перья, встрепенулся и запел песню:

Жил был заяц, серый заяц, Пребольшой дурак. Верьте мне, весь свет меня знает-с, Что скажу, то быть тому так!..

Я не упомнил всей песни, но в ней весьма подробно было рассказано мое несчастное приключение с ослом. Песня была, как всякий может судить по началу, довольно дика по содержанию, близка моему сердцу, и я решился расспросить о ней у дрозда.

– Здравствуйте, милостивый государь, – сказал я.

– Bon jour! [Bon jour! (фр.) – Добрый день!] – отвечал дрозд.

– У вас прекрасный голос, чистый тенор.

– Vous trouvez? вы думаете?

– Я редко слыхал подобный голос.

– Все синички, все чечетки говорят то же.

– Позвольте узнать, какую это песню вы так прекрасно пели?

– Самую новую; она сегодня только что вышла, напечатана в «Трубадур-дю-дичь».

– Ваше сочинение, смею спросить?

– Нет, ее написал какой-то полевой – не то жук, не то кузнечик, не помню хорошенько, а песня приятная, много, этак, знаете, чепухи…

– Не полевой ли сверчок?

– Oui, monsieur, да, c’est vrai [Oui, monsieur… c’est vrai (фр.). – Да, сударь… это верно.], полевой сверчок.

– Позвольте вас просить?

– С удовольствием; что вам, спеть что-нибудь?

– Нет; я болен, не могу двинуться с места, так нельзя ли потрудиться подать мне веточку чего-нибудь…

– Ах извините, mille pardons! [Mille pardons! (фр.) – Тысяча извинений!] Я спешу. К нам прибыла степная перепелка, очень музыкальная особа и притом belle femme! [Belle femme! (фр.) – здесь: Прекрасная особа!] Я обещал сегодня петь ей при закате солнца. Прощайте, au revoir! [Au revoir! (фр.) – До свиданья!]

Дрозд улетел, напевая обо мне песенку, которую услужливое насекомое успело тиснуть в «Трубадур-дю-дичь», и я остался без надежды на помощь. К счастью, ночь освежила меня холодной росой, а к свету навернулся как-то крот, зверь чернорабочий, неказистый, подслеповатый, но добродетельнейший из четвероногих и большой философ. Он принял во мне участие, приютил в своей норке и даже к свету успел ее расширить, заметив, что она мала по мне.

Добрый крот носил мне разные коренья и молодые отпрыски растений, кормил меня, холил и был вне себя от радости, что такой быстрый зверь, как я, сделал честь ему, ползуну, своим посещением. Скоки мои, которые часто невежи называют задними ногами, понемногу срастались, крепли; я начал по ночам выходить из норки и, прихрамывая, прыгал около нее. Между тем крот, возвращаясь из своих подземных путешествий, приносил мне разные вести. Видеть-то он почти ничего не видел, а слух имел необычайный, хоть у него уши маленькие, не чета длинным ушам труса-осла, который ими ничего не слышит, я думаю. Вести доброго крота были для меня решительно непонятны, но тем более пугали меня; крот говорил, что общий голос всех зверей называет меня нарушителем спокойствия, вором, что надо мной составили суд и т. п. Я просил крота, если встретит, привести одного из моих родственников, тушканчика. На следующий день тушканчик сидел передо мной и рассказывал следующее происшествие:

– Назад тому с неделю явился к медведю, который у нас теперь воеводой, старый заслуженный олень о девяти рогах и жаловался, что кто-то съел два куста дикого овса, принадлежавшего ему, оленю. Медведь велел нарядить следствие; выбрали осла, быка, лошадь и барана, назначили секретарем лисицу, – и закипело следствие; две дикие козы да я с братом совершенно выбились из сил, бегая за справками. Следователи съели полстога самого лучшего сена, а дело не шло вперед ни на волос, хоть мы все знали, кто съел овес.

– Как так?

– Да так, овес съел сам бык, много мелких зверей это видели, да все сказать боялись; а секретарь подойдет к быку, пошепчется с ним, да и скажет: «Нет никаких следов; пора бы распустить следователей». – «Правда», – заблеет баран; ему поддакнут конь и осел, так дело и отложат до завтра.

Так шли дела. Уже медведь хотел было приказать закрыть комитет, уже секретарь составил было протокол, в котором признано оставить в сильном подозрении птицу овсянку, как носящую кличку украденного предмета, вдруг, вовсе неожиданно, явился гусь с донесением, что он видел своими глазами вора, что он с рогами, и хотел было начать описывать его приметы.

– Гм! гм! – сказала лошадь.

– Важное обстоятельство! – сказал осел. – Разберите его хорошенько, господин секретарь.

– И мы взываем к вам об этом, – замычал бык, значительно глядя на лисицу.

– Очень хорошо, – отвечала лисица. – Но, господа, вы, кажется, устали, много работали сегодня; не пора ли разойтись? Завтра, на свежую память, все рассмотрим, а доносчика посадим до завтра под караул.

Следователи разошлись; лисица отдала гуся под караул двум волкам.

– Смотрите вы мне, бирюки, – сказала лисица, – только уйдет гусь, и сами на глаза не кажитесь!

На утро, к изумлению всех следователей, гуся не оказалось, волков тоже. На месте, где содержался преступник, нашли немного крови и несколько перьев. В лесу до сих пор толкуют это происшествие разно: волкоманы уверяют, что волки съели гуся и ушли, а гусоманы – будто гусь проглотил обоих волков и улетел за границу. Как бы то ни было, но медведь начал подозревать в покраже всех рогоносцев и велел удвоить старание при следствии. Все были в отчаянии. Вдруг явилось тощее насекомое и объявило, что гусь доносил вполовину справедливо, ибо, по своей близорукости, принял уши за роги; а что съел овес заяц, известный всему околотку за грубияна, буяна и самого дерзкого кутилу, который, забыв всякое уважение, еще недавно бросился весьма злобно на шею его ослиной милости.

– Так это он? – спросил осел, поднявши кверху уши и брови.

– Он-с, право, он, – отвечало насекомое. – Я был большой приятель с гусем, и мы вместе, рассуждая о блаженстве сумасбродства и прочих отвлеченных идеях, нечаянно наткнулись на реченного зайца, когда он пожирал воровской овес. Отвратительное было зрелище! Я содрогаюсь, вспоминая его.

– А вы кто такой? – спросила лошадь.

– Я полевой сверчок, к вашим услугам.

– Да правду ли вы говорите, точно ли вы видели? – заметил бык.

– Помилуйте-с! я все знаю, меня все знают, – спросите в муравейнике. Стану ли я лгать перед вашим говяжьим достоинством! Я, еще не имея счастья видеть вас, пел в честь вам песню: