Виталий Бабенко – Странно и наоборот. Русская таинственная проза первой половины XIX века (страница 34)
Музыканты играли неутомимо, a прочие журавли танцевали преприятный танец: то собирались в кружок, подымая кверху крылья, то, рассыпаясь, прыгали по ниве, и каждый в одиночку неподражаемо плутал длинными ногами и выделывал самые дикие па́.
Я хотел было, вздохнув, проскакать мимо овсяной нивы, но мой товарищ запищал мне:
– Не делайте этого, ведь вам журавли хоть и не большие приятели, но и не враги; нас, другое дело, эти невежи часто очень образованно хватают своими длинными носами; полевой сверчок самое несчастное животное!.. А вы можете воспользоваться пищей, да не забудьте унести и для меня во рту один колосок.
– А вы куда? – спросил я.
– Э, почтеннейший! журавли враги мне, я спрячусь; уж позвольте мне влезть в ваше ухо: я помещусь в нем очень спокойно, оно такое большое; признательно сказать, у вас уши, как у доброго дикого осла – удивительные уши, чуть ли не больше ослиных; я даже где-то читал об этом, кажется, в диссертации о превратности счастья, сочинение серого попугая Попки, или синей мясной мухи, – не могу сказать утвердительно, а помню даже формат этой лапописи: на зеленом лапушном листе в полскачка длиной.
Говоря таким образом, полевой сверчок залез мне в ухо и шепнул, чтоб я бежал смело к ниве. Ему хорошо было давать советы спрятавшись, а меня немного взяло раздумье: «Что́ если один из этих болванов, для потехи, так разыгравшись, мимоходом заденет меня носом: шутки плохи: можно лишиться глаза», – и я робко подскочил к музыкантам и остановился в недоумении. Музыканты разом повернули ко мне свои шеи и, увидев, что я не из числа врагов, занялись своим делом. Вдруг мое ухо запело – да, полевой сверчок начал из моего уха подпевать журавлям! Чуть музыканты окончат:
а полевой сверчок и подпоет:
танцоры скоро заметили эту прибавку в стихах экоссэса и шумной толпой подбежали к музыкантам, крича:
– Браво! браво! молодцы!
– Кто это из вас так хорошо подхваливает? – спросил самый большой журавль, верно, начальник.
– Не могим знать, – отвечали в один голос музыканты.
– Быть не может, я сам слышал.
– И мы, и мы, – закричало все стадо.
– Не бойтесь ничего, это дело хорошее, – сказал старый журавль, – не к чему запираться.
– Право слово, не могим знать. Разве вот они.
Говоря это, музыканты показали на меня. Стадо стояло в недоумении; старый журавль призадумался с минуту и сказал музыкантам:
– А ну-тка еще!
Музыканты вытянули шеи и начали отхватывать прежнюю песенку; но чуть они кончили:
полевой сверчок подпел из моего уха громче прежнего:
– Стой! – закричал старый журавль. – Теперь понимаю.
Музыканты остановились, а он подошел ко мне, расшаркался самым вежливым образом,
Наконец мы прискакали в Муромский лес. Чудное место! Глубочайшая дичь! Кругом чертополох, репейник, терновник, шиповник и всякие добрые растения, далее – дубы, сосны, ели, березы… трава невылазная… Мой товарищ, сидя у меня на шее, еще издали начал громко хвалить Муромский лес, сравнивал его с другими и ругал, насмехался над другими лесами, называя их лесишками, – даже наскучил мне. Узенькой тропинкой я выскочил на небольшую чистенькую площадку, тетеревиный точок, как я узнал после; на площадке гордо ходил петух, подле площадки, в болотном камыше, сидел селезень и лежала большая свинья. Я хотел было проскочить мимо, как петух загородил мне крылом дорогу, гордо отставил одну ногу вперед и крикнул на известный напев кукареку́:
– Кто таки?
– Путешественник, – отвечал я, низко кланяясь.
– Кто таки? – повторил петух, громче прежнего.
– Я заяц, серый заяц, русак, что́ называется, а это мой искренний друг, полевой сверчок, невообразимо дикий певец.
– Так, так, дети, так! – заговорил хриплым голосом селезень, выбираясь из камыша.
Петух свысока, надменно смотрел на нас; селезень тоже подошел, переваливаясь с боку на бок, любопытно оглядел нас кругом и сказал:
– Так, так!
– Полно кричать! спать не дают проклятые, – проворчала свинья, приподняв немного из болота свою жирную голову, и опять улеглась.
Селезень тоже убрался в камыш, повторяя:
– Так, так, так!..
– Убирайтесь! – прокричал петух прежним напевом и пошел ровным шагом по площадке, а мы поскакали в самую чащу леса.
Хороши Муромские леса, а правду сказать, в них часто придется нашему брату, маленькому зверю, умирать с голода. Я начал было есть траву подле терновника; откуда ни возьмись коза, приветливо раскланялась и говорит:
– Позвольте узнать, что́ вы намерены делать?
– Хочу немного перекусить, – отвечал я.
– Мне очень жаль, – сказала она, – что я должна вам отказать в этом удовольствии: я персона бедная, только и имею, что́ это место для корма; и если буду позволять всякому пользоваться, то, посудите сами – вы умный человек, – могу остаться без пищи, – и, говоря это, она довольно неприятно направила на меня пару своих острых рогов.
– Извините, – пробормотал я и поскакал далее.
В другом месте баран очень вежливо говорил мне, что считает за честь со мной познакомиться, что очень много хорошего слыхал обо мне; но, при всем желании мне добра, никак не может позволить пастись около себя. Там осел просто говорил: «Убирайся, братец, к черту! самому травы мало»; здесь лошадь, не говоря ни слова, так значительно подымала свою ногу, вооруженную широким, твердым копытом, что я, сколько сил, улепетывал подальше; но более всех меня удивила лисица, и эта не позволила щипать травки: «Я, говорит, здесь живу близко».
– Помилуйте, сударыня, – сказал я, – всем известно, что вы не употребляете постного: ни травы, ни листьев, на что же вам они? Позвольте попользоваться бедному зверю.
– По вашему выговору, и еще более по образу мыслей, замечаю, что вы иностранец, – отвечала лисица, – и потому позвольте вам дать совет прыгать подальше от моего жилища: вы зверь очень дикий и без всякого образования, но слабый; знаете, у нас, как и везде, плотоядные звери любят иногда, для потехи, придушить вашего брата. Согласитесь, ка́к мне будет неприятно, когда волк, или кто другой, гоняясь за вами, ворвется в мое гнездо: я должна буду защищать свое семейство и, ни за что ни про что, входить в драку и ссориться с сильными зверями.
– Однако… – начал было я, но лисица зевнула перед самым моим носом и так страшно оскалила свои собачьи зубы, что я вспомнил Великана и опрометью бросился далее.
В силу к вечеру набрел на семейство тушканчиков, передал им поклон от кролика, посчитался с ними родством и перекусил не очень вкусного моху; они и сами, бедные, кое-как им перебиваются, а живут весело, скачут, прыгают – славный народ!
– Кто вас заставляет жить в этом лесу, – спросил я своих родичей, – если здесь пища так трудна?
– Да мы лучше станем поститься трои сутки, нежели бросим Муромский лес, – завопили они хором. – Помилуйте, где вы найдете этакую дикость, этакое тонкое невежество, этакое отсутствие всего, что́ носит хоть тень образования?
– Правда, правда. Однако у меня в родимой роще столько заячьей капусты, столько…
– Зачем же вы пришли сюда? жили бы там у себя, ждали бы каждый час, что вас затравит человек или придушит собака!.. Тут воля, свобода, зверство.
Родственники говорили правду, но я не привык питаться мохом: я избалован с детства и решился подражать сильным зверям. Я заметил, что медведи и волки всегда жирне нашего брата, всегда у них бока полны и шерсть лостится. Вот я и пошел к одному известному волку проситься в науку. Голод не свой брат.
Волка я застал грызущим косточку.
– Позвольте потревожить ваше занятие, – сказал я самым благоприличным голосом, наклоняя правое ухо до земли.
– Что-с? – спросил волк, не выпуская изо рта косточки.
– Позвольте бедному травоядному, грызуну, отнять у вас несколько минут драгоценного времени, посвящаемого вами таким полезным занятиям!
– Говори, братец, яснее: ничего не понимаю.
– Будьте отцом и благодетелем, – сказал я, падая на колени, – научите меня охотиться по-вашему. Я бедный зверь, трава мне прискучила, плохо жить нашему брату; хочу есть мясо, хочу сделаться волком…
– Благодари судьбу, что я сыт, а то примерно наказал бы тебя за твою дерзость. Как ты смел, скверный мальчишка, подумать о чести сделаться волком? Посмотри на себя в лужу: похож ли ты с виду на наш великолепный род? где у тебя наш увесистый хвост, этот чувствометр, как назвала его одна легавая собака? где у тебя сильные, крепкие лапы? где широкая пасть и многоуважаемые волчьи зубы? Ты с ума сошел, или где-то у людей образовался, молодой зверишка, – правда?