Виталий Бабенко – Странно и наоборот. Русская таинственная проза первой половины XIX века (страница 29)

– Ах, дедушка, какой злой Петр Иваныч! к чему он зарезал бедного зайца?

– Нет, ты ошибаешься: Петр Иваныч добрейший человек, а зайца он зарезал – так, для удовольствия, от нечего делать.

– Бедняжка, ка́к он закричал жалко! Я никогда не забуду его стона: совершенно дитя в колыбели!.. Что́ он кричал, дедушка? ведь вы знаете?

– Жаловался на судьбу.

В это время Петр Иванович увязал свою добычу в торока, сел на лошадку и сказал дедушке:

– Мое почтение. Вы гуляете?

– Гуляем.

– А что́, какова погода?

– Прекрасная.

– А каков заяц?

– Отличный!

– А каков мой Великан?

– Удивительный!

– Именно удивительный! прекурьезная собака! Ах, ты мой Великанушка, ты мое золото! – Прощайте.

– Прощайте!

И Петр Иванович уехал, разговаривая с собакой.

– Несчастная судьба этого зайца! – сказал дедушка, помолчав немного.

– А вы его знали?

– Нет; но я знаю историю его жизни.

– Он вам рассказывал?

– Я читал.

– Где же вы читали? разве зайцы пишут?

– Пишут; теперь все животные грамотны, и лесные, и полевые, и водяные: все пишут; даже насекомые имеют свою грамоту и своих писателей!

– Ах, ка́к это весело!..

– Не очень, друг мой!..

Дедушка наклонился, сорвал листок лошадиного щавеля и, показав мне на красные точки и черточки, испещрявшие весь широкий темно-зеленый листок, сказал:

– Вот один лист из рукописи этого зайца.

– Переведите мне это на язык человеческий.

– Пожалуй, нарви их побольше.

Мы с дедушкой возвратились домой, неся большую связку листьев щавеля, которые, мы думаем, расписывает такими красивыми письменами рука осени, между тем как это литература зайцев.

Назавтра мне дедушка сделал перевод, который и предлагаю в подлиннике. Если не понравится, ругайте покойного дедушку: он уже умер, отбраниваться не станет. Это же и в духе времени!

Записки зайца

– Идут, идут, оставь меня, беги, мой друг!

– Прощай, моя радость!..

Он торопливо поцеловал ее и выбежал в сад, забыв даже притворить дверь. Из соседней комнаты вошел, с арапником в руках, в длинной бекеше, Петр Иванович.

– Здорово, жена! а я вот это с охоты, хотел было заночевать на хуторе, да блохи кусаются.

– Ка́к я рада! Мне что-то нездоровится, друг мой.

– Да, ты вся горишь!

Петр Иванович начал целовать свою жену, а я пробрался в полуотворенную дверь, прыгнул с крыльца в кусты и, скорее нежели кошка может съесть порядочную крысу, был в своей родимой роще.

Вся польза двадцатидневного пребывания моего в доме людей была та, что я выучился понимать их речи и сдружился с прелестной Сиволапушкой, любимой кошечкой жены Петра Ивановича.

Какая милашка Сиволапушка! Она такая же серенькая, как и мы, зайцы, только на шейке беленькое пятнышко, зато глазки – прелесть! Я готов трои сутки не кушать молодого гороха, чтоб у моей будущей жены были такие глазки: зеленые-презеленые, как листочки свежей травки после теплого весеннего дождика. Шерсть на ней мягкая, пушистая; походка скромная; движения тихие, плавные – вежливость необыкновенная! Поутру, бывало, только что я начну есть молоко, поставленное для меня под столом в чистенькой тарелочке, тотчас явится Сиволапушка, станет против меня, изогнув дугой спину, надует усики и скажет на общем зверином языке (разумеется, кошачьим выговором):

– Как прекрасно в тихое утро освежать свою натуру благовонным молоком.

Я не люблю говорить, кушая, и потому в ответ очень благосклонно махну правым ухом.

Я полагаю, известно всем зверям, что у нас, у зайцев, махнуть правым ухом значит изъявить радость, согласие, удовольствие и прочее – словом, этим движением выражается все приятное. Махнуть левым ухом – значит показать неудовольствие, даже презрение; обеими ушами мы, зайцы, машем только в случае изумления.

– Смею ли просить иностранного гостя о милости участвовать в его приятном занятии?..

Я махну два раза правым ухом, – и Сиволапушка начнет кушать со мной молоко из одной тарелки, нежно, ловко, снисходительно… и после завтрака так благоприлично утрет пушистой лапкой свою розовую мордочку, так лестно начнет благодарить, что мое правое ухо раз пятнадцать махнет ей перед самым носом. Будь у Сиволапушки подлиннее уши да покороче хвост, она была бы красивее всех зайчих на белом свете.

Сиволапушка очень великодушна. У Петра Ивановича висел на окошке в проволочной клетке снегирь. Чуть забрезжится день, уже снегирь просыпается, клюнет зернышко-другое конопляного семени, сел на жердочку, надует свою красную грудь и свистит потихоньку, целый день свистит, пока станет темно, придет пора спать.

– Отчего это у вас так свистит снегирь? – спрашивают, бывало, Петра Ивановича соседи.

– Отчего же ему не свистеть? – отвечает Петр Иванович. – Корма достаточно, вода свежая, воздух чистый, живи себе припеваючи!

А у меня душа разрывалась, слушая песню снегиря: с утра до ночи он жаловался на судьбу свою, воспоминал родной лесок и чащу терновника, где у него было гнездо, была подруга, были дети; он пел и просил у неба смерти; он пел, что «Петр Иванович хуже совы, которая ночью нападает на беззащитных птичек, потому что сова поймает птицу да и съест, а Петр Иванович мучит ее для своего удовольствия; ему любо, дескать, как я плачу». Хорошо, что Петр Иванович не понимал снегиря.

Вот что случилось в один ясный, солнечный день.

В комнате никого не было, кроме меня и Сиволапушки. С восхода солнца тихо жаловался снегирь на свою судьбу и ругал Петра Ивановича; моя участь очень походила на участь снегиря; я задумался.

– О чем вы мечтаете? – спросила Сиволапушка, нежно трогая меня лапкой.

– Ни о чем, сударыня, так.

– Быть не может! в ваших глазах отражалось так много чувства…

– Это правда; меня разжалобил снегирь.

– Ах! и меня тоже!

– Ему, бедняжке, жизнь в тягость.

– Я сама так думаю и давно хочу помочь ему.

– Помогите, ради прекрасной погоды и светлого солнышка!

С истинным самоотвержением начала взбираться чувствительная кошечка вверх по окошку, хватаясь беспрестанно за шнурок, которым была привязана стора; бедная Сиволапушка то висела, вытянувшись всем телом, то, сжавшись в мячик, словно наш колдун-ёж, качалась на шнурочке, как яблоко на тонкой веточке. Нет, за два кочна самой свежей капусты я бы не проделал подобной штуки!.. Смотрю – уже Сиволапушка на клетке, обхватила ее всеми четырьмя лапами и кротко, любовно глядит на снегиря, а он, дурак, будто угорелый мечется по клетке. Немного погодя моя кошечка просунула в клетку правую лапу и тихо начала водить ею над птичкой; снегирь припал на дно клетки; лапа быстро опустилась над ним, подняла его на воздух. Откуда явилась быстрота и сила у Сиволапушки! Снегирь пищал: «Помогите, помогите!»

– Я помогаю тебе, – ворчала кошечка и проворно тянула снегиря из клетки между прутиков…

Клетка кружилась, плясала, корм сыпался из клетки, вода плескалась, пух и перья носились в воздухе… Наконец Сиволапушка спрыгнула на пол, держа в лапе снегиря. – Освобожден! – закричал я и подбежал к снегирю, но, увы, он был без дыхания!

Сиволапушка положила его у ног своих; слезы горести катились из глаз ее на труп бедной птички.

– Что́ вы наделали? – спросил я.